«Кинули как будто всех». Что означает для Израиля сделка Трампа с Ираном? Объясняет израильский политический аналитик Дмитрий Дубов

В четверг 18 июня, за сутки до запланированной даты, Дональд Трамп подписал в Версале меморандум о мире с Ираном. Со стороны Ирана – президент Масуд Пезешкиан. США обязуются прекратить боевые действия, не вмешиваться во внутренние дела Исламской Республики, снять блокаду с иранских портов, подготовить план восстановления иранской экономики на 300 миллиардов долларов, снять с Ирана санкции, в том числе и те, что были наложены Советом Безопасности ООН, разморозить иранские активы по окончании переговоров. Иран обещает, что, может быть, через 60 дней задумается о том, как сократить запасы обогащенного урана. Проще говоря, Дональд Трамп пошел практически на все условия, которые выдвигал Тегеран. Израиль, который участвовал в начатой Трампом войне, защищая свои интересы, в документе не упоминается. Кто победил в этой войне, а кто проиграл, как это отразится на всей архитектуре Ближнего Востока, объясняет израильский журналист и политический аналитик Дмитрий Дубов. Дональд Трамп подписывает Меморандум о взаимопонимании между Исламской Республикой Иран и Соединенными Штатами Америки в Версальском дворце 17 июня 2026 года в Версале, Франция. Фото: Daniel Torok / White House / ZUMA Press / Scanpix / LETA.
— Сделка с Ираном выглядит так, будто Дональду Трампу уже всё равно, как именно выскочить из этой войны, ему хочется от нее поскорее отделаться, а на Иран, на Израиль уже наплевать. А как бы вы оценили такое завершение войны?
— Есть соблазн сказать, что всё плохо, всё пропало, позиция Трампа — гори оно всё огнем, давайте сворачивать эту историю. Но я израильтянин, и мотивы Трампа, его психологический портрет волнуют меня в последнюю очередь. Я исхожу из того, как эта сделка влияет на безопасность Израиля. И не только Израиля, здесь надо говорить об архитектуре всего Ближнего Востока. И здесь у меня хороших предположений пока нет, потому что всё, что мы видим, можно охарактеризовать одним словом — в зависимости от уровня нашего образования и воспитания. Это может быть слово «предательство» или слово «кидалово», поскольку есть ощущение, что кинули как будто всех.
Во-первых, кинули иранскую оппозицию, людей, которым публично пообещали, что помощь в пути и так далее. Сегодня я даже предположить не могу, как и в каком количестве их теперь начнут арестовывать и что с ними будет происходить в иранских тюрьмах. Режим по итогам этой войны стал еще более радикальным. Мы уничтожили верхушку, и я не буду по этому поводу посыпать голову пеплом — правильно уничтожили. Но знаете, когда работу не делают на сто процентов и останавливаются на полпути, иногда результат получается хуже, чем было.
И по итогам в Иране появилась еще более радикальная верхушка. Не только потому, что в ней больше радикалов, но и потому, что уничтожены привычные институты принятия решений, а новых не создано. И властная иерархия в Иране сегодня не совсем понятна. Президент Ирана Масуд Пезешкиан изначально был таким бумажным президентом, и он, собственно, не претендует на что-то большее. И раньше было понятно, что последнее слово говорит верховный лидер. Но всё-таки раньше президент был тоже, скажем так, не фраер. А сегодня это классический фраер, его просто никто не принимает в расчет, и не совсем понятно, зачем он там нужен. Президент Ирана Масуд Пезешкиан подписывает меморандум о взаимопонимании с США в Тегеране, Иран, 18 июня 2026 года. Фото: Канцелярия Президента Ирана / EPA.
А кто принимает решения? Например, Ахмад Вахиди, командующий «Корпусом стражей исламской революции». Это люди, которые прекрасно понимают несколько вещей. Во-первых, «спасибо, что живой». Во-вторых, они не собираются оставлять на волю случая собственную судьбу, и хотя бы уже поэтому первый вывод, к которому наверняка пришло нынешнее иранское руководство, — это то, что всеми правдами и неправдами, тайно или явно, как угодно, но надо идти к ядерной бомбе. Дескать, был бы у Тегерана ядерный зонтик, ничего из того, что происходило за последние месяцы, наверняка бы не произошло. Пример Северной Кореи для них очень показателен.
— Или Украины.
— Да, соглашусь, если вспомнить про 1994 год и Будапештский меморандум. И по результатам этой сделки мы видим известный принцип: утром деньги — вечером стулья. Сначала иранцам дают деньги, а будут ли потом «стулья» — это еще переговоры покажут. Ощущение такое, что иранцам пообещали что-то конкретное в обмен на их более аморфные теоретические обязательства, поделенные на 60-дневный переговорный процесс.
— Иран пообещал, что подумает о том, чтобы подумать.
— Да-да: мы договоримся, что будем договариваться. И я не знаю, чем закончатся эти переговоры, но я вам даю голову на отсечение, что продолжаться они будут намного дольше, чем 60 дней.
— Переговоры по Совместному всеобъемлющему плану действий (СВПД), сделке между администрацией президента Барака Обамы и Ираном, продолжались полтора года.
— Вот именно. И, во-первых, тогда в Иране было куда более прагматичное и вменяемое руководство, чем сейчас. Во-вторых, любимый маневр Ирана — тянуть время. Максимально ужесточать позиции, обнулять ситуацию, заставлять оппонента возвращаться к уже оговоренным позициям, представлять это как свою победу. Трамп снова будет рвать и метать, говорить, что сейчас Иран уничтожит, потом говорить, что какой-нибудь катарский или пакистанский посредник попросил его отложить удар, давайте еще раз поговорим. Эта тактика работала неоднократно, так происходило, как подсчитали, уже около 40 раз. И вот мы пришли к сделке, которая оказалась намного хуже любого другого сценария.
Самое главное, что мы не понимаем, где находится обогащенный уран, что с ним будет дальше, чем будет заниматься Тегеран на протяжении этих 60 дней. Не случится ли так, что по итогам этих 60 дней Тегеран окажется еще ближе к созданию ядерной бомбы? Понимаю, что два месяца могут показаться небольшим сроком, но не стал бы недооценивать Иран. „
Логично предположить, что Тегеран будет всеми силами стараться пройти какую-то точку невозврата, установить какой-нибудь новый фактор, после которого он скажет: вот теперь начинайте со мной разговаривать,
мы же договорились 60 дней друг друга не трогать, а пока размораживайте наши активы. Кстати говоря, не снят с повестки дня вопрос о взимании платы за проход через Ормузский пролив.
— Интересы Израиля в этой сделке вообще не учтены?
— Я бы обратил внимание на то, что упоминания Израиля в меморандуме нет вообще. Понятно, что для Ирана назвать Израиль в принципе невозможно, но речи нет с их стороны даже о «сионистском образовании», хотя они как-то увязывают с ним отсутствие атак на «Хезболлу» в Ливане. В иранской армии, в иранском МИД говорят, что, если сионисты кровавые будут бить по Ливану, они будут рассматривать это как нарушение договоренностей.
ЦАХАЛ сегодня, и это очень важно, опубликовал карту нахождения наших сил севернее границы Израиля с Ливаном, там зона безопасности шириной 10 километров. Официально пресс-служба Армии обороны говорит: мы останемся там, мы оставляем за собой право на то, чтобы при необходимости реагировать на удары даже по территории севернее зоны безопасности. Вопрос — как будут развиваться события, будут ли провокации со стороны «Хезболлы», будем ли мы отвечать, сколько времени понадобится Трампу, чтобы надавить на Биби еще раз. Иранцы требуют выхода израильской армии из Ливана. В документе такого пункта, как я понимаю, нет, но Трамп может этого потребовать, чтобы не раздражать иранскую сторону.
— И что тогда? Израиль уйдет и оставит «Хезболлу» в покое?
— Получается, что мы или пойдем на конфликт с Трампом, или нет. Но это уже вопрос безопасности. Если мы сейчас уходим с севера Ливана, там появляется «Хезболла» в течение считанных минут. То есть мы повторяем ситуацию до 8 октября 2023 года. Израильские солдаты на позиции на израильско-ливанской границе, 18 июня 2026 года. Фото: Atef Safadi / EPA.
— Когда эта война только начиналась, было уже понятно, что США ничего от Ирана не добьются. Но многие израильские эксперты говорили так: ничего-ничего, мы будем применять тактику «подстригания газона»: как увидим, что Иран что-то создает заново, сразу нанесем новый удар. То же самое говорили и о «Хезболле» в Ливане. Получается, что соглашение Трампа лишает Израиль и такой возможности?
— И это самое неприятное. Видимо, нам стоит признать, что вопрос о военном сценарии с Ираном стал актуальным еще в 2018 году, когда Трамп вышел из сделки СВПД. Именно тогда для Тегерана исчезли все сдерживающие факторы. Теперь о непредсказуемости Трампа, о его непоследовательности, о нелогичности его решений, о несопоставимости его слов и поступков можно книги писать, и это книги не по политологии, а по другим научным дисциплинам, изучающим ментальное здоровье человека. Говорю это без всякой иронии. Этот фактор необходимо учитывать в общем комплексе принятия решений.
Есть еще один фактор. Когда наше израильское руководство делает ставку исключительно на одного человека в США, даже не на одну партию — это слабая позиция. Так мы лишились легитимности в мире. В такой ситуации тактика «подстригания газона» в целом ущербна, потому что не предполагает стратегии. Любая война, по идее, должна заканчиваться каким-то политическим завершением. Понятно, что с иранцами невозможно заключить какой-то договор, но для контроля над ними существуют международные структуры, а в них мы, повторю, потеряли легитимность. И сегодня Израиль — в какой-то степени изгой, давить на Иран через международные структуры — это для нас задача невыполнимая.
Да, мы вынуждены «стричь газон» по периметру: в Газе, в Ливане, в Иране. Но когда в этой конструкции не работает несущий элемент, а именно понимание между Иерусалимом и Вашингтоном, вся конструкция рушится. И сегодня мы видим тому пример: достаточно было подписать хотя бы этот меморандум, и как мы сможем «стричь газон», если нас не поддержат? Понятно, что мы можем делать это самостоятельно, и здесь необходимости в американской военной поддержке не было. Напомню, что 12-дневная война 11 дней шла без участия американских бомбардировщиков, только потом они прилетели, отбомбились и улетели, а до того мы воевали самостоятельно. Конечно, поддержка американцев очень желательна, тем более что, мне кажется, следующий военный конфликт неизбежен. Но даже если нам придется действовать в одиночку, это осуществимо, только большей ценой.
— Вы считаете, это осуществимо? Разве сейчас, когда Израиль не смог нанести ответный удар по Бейруту, потому что Трамп раскричался, не стало понятно, что и самостоятельно Израилю не дадут «стричь газон»?
— Ровно об этом я и говорю. С военной точки зрения мы можем разнести Бейрут в хлам за полчаса. Вопрос в том, что для каких-то военных шагов необходима политическая поддержка. С персонажем по имени Дональд Трамп это априори проблематична история, а значит, необходим план «Б». А его-то у нас нет. И не было с самого начала. В этом заключается самый главный прокол.
Свобода маневра с нашей стороны будет зависеть от того, насколько жестко Иран будет давить на Трампа, потому что на нас давить они не могут. И от того, насколько долго Трамп сможет оставаться под этим давлением. В тот момент, когда он поймет, что Иран готов бить посуду в лавке, он, конечно, может начать снова давить на нас. „
Он об этом сказал практически буквально: я, сказал он, поддерживаю право Израиля на самооборону, но в рамках разумного.
— Это как?
— А вот это вопрос к Трампу. В свое время Трамп [сказал]: мне не нравится, что вы сносите целую многоэтажку, потому что в ней сидит «Хезболла». И мы начали наносить точечные удары по конкретной квартире, где есть боевик «Хезболлы». Но понятно, что для «Хезболлы», для Ирана любой удар израильской армии по Бейруту или даже по Южному Ливану — повод для того, чтобы перевернуть посуду вверх дном. Они будут это делать постоянно. И вопрос в том, насколько мы готовы пойти на противостояние с Трампом, потому что другого выхода, по-моему, не остается, если мы хотим защищать свою безопасность. Потому что Иран продолжит давить на Трампа, там поняли, что надавили однажды — значит, смогут давить и дальше. И продолжаться это может всё время, пока Трамп остается в Белом доме. Солдат-хусит с автоматом рядом с цифровым рекламным щитом с изображением (слева направо) покойного верховного лидера Ирана Аятоллы Али Хаменеи и президента Ирана Масуда Пезешкиана во время митинга солидарности с Ираном после американо-иранского соглашения о прекращении огня в Сане, Йемен, 10 апреля 2026 года. Фото: Yahya Arhab / EPA.
— Всё-таки, говоря о «подстригании газона», я имела в виду не только ответы на провокации и атаки. Речь шла еще о том, что Израиль будет реагировать на любые поползновения Ирана создать атомную бомбу, развивать ракетную программу и так далее. Такой возможности сделка тоже не оставляет?
— До 12-дневной войны, и тем более до войны последней, тактика «стрижки газонов» и так действовала. Только проявлялась она не в ударах авиации Израиля, а в спецоперациях «Моссада», как писала об этом зарубежная пресса, прямого подтверждения этому не было. Постоянно появлялись публикации, что где-то кто-то какую-то флешку вставил — и в Иране вирус повредил реакторы, где-то кто-то был ликвидирован… Единственный способ для Израиля сегодня противостоять иранской ядерной угрозе, а они, конечно, будут нарушать договор — это не открытые удары, а какие-то спецоперации «Моссада».
— «Моссад» ведь еще и добыл в свое время документы по ядерной программе и доказал американцам, что Тегеран нарушает условия СВПД.
— Да, была такая операция.
— На Трампа такого рода операции будут влиять?
— Думаю, что Трампа сегодня переубедить очень сложно, у него своя логика. Посмотрите, с чего начинаются сегодня его сообщения: «Нефть течет!» — говорит Трамп. А если, говорит он, Иран решит нарушить договор, на него обрушится наша мощь, врата ада и так далее.
— Да-да, это мы тоже слышали.
— Но «если» и «когда» — это вопрос будущего. Для нас он очень важен, а для Трампа это отговорка. Для него самое важное — нефть течет, цены падают. Ради сиюминутного эффекта он готов на принцип «после меня хоть потоп».
— Вы упоминали план «Б» на случай, если с Трампом будут проблемы. А как вы его себе представляете? Кто-нибудь, например, в Европе, мог бы выступить как союзник Израиля после того, как многие европейские страны отреагировали на войну в Газе?
— Я считаю, что да. Если относиться к истории с Ираном как к продолжению большого регионального кризиса, активная фаза которого на Ближнем Востоке началась в 2023 году, то мы могли бы в свое время не упорствовать в том, чтобы снести пол-Газы.
Вопрос о послевоенном урегулировании в Газе встал в самом начале, потому что понятно, что без четких целей вся эта история с войной — бег по кругу. И появилась альтернатива будущего Газы. Как по принципу бритвы Оккама: режь там, где проще. Мы могли прийти к какому-то решению проблемы, легитимному с точки зрения международного сообщества и внутреннего палестинского социума. Оно могло подразумевать разные альтернативы, например, комбинацию между гражданской администрацией под патронажем Египта, с одной стороны, с другой — привлечение к управлению Газой элементов палестинской администрации.
Это давало бы некую стабильность, просчитываемость, сотрудничество, которое есть между Израилем и Египтом, с точки зрения международного сообщества, и легитимацию. И такую же легитимацию с точки зрения палестинского общества. Даже одной вывески с каким-нибудь контуром палестинского флага было бы достаточно, чтобы поставить здесь галочку.
Но от такого сценария Нетаньяху бегал как ошпаренный, даже тень палестинского флага, с точки зрения его крайне правых электоральных партнеров, означала бы развал правительства. Сторонник «Хезболлы» во время акции протеста под лозунгом «Вся страна — сопротивление» у штаб-квартиры Экономической и социальной комиссии Организации Объединенных Наций для Западной Азии (ЭСКЗА ООН) в Бейруте, Ливан, 4 февраля 2026 года. Фото: Wael Hamzeh / EPA.
— Биньямин Нетаньяху просто открытым текстом говорил, что этого не будет.
— Вопрос в том, почему этого не будет. Потому что Нетаньяху был идеологически против этого? Или потому, что он боялся развала правительства, которое, в свою очередь, могло резко усложнить его личные дела, в частности, уголовные? Пока он премьер, у него есть в этих делах определенный leverage, влияние. Когда он перестает быть премьером, у него в уголовных делах этого влияния больше нет. Это немного более сложная конструкция, чем кажется на первый взгляд.
Так или иначе, какими бы ни были мотивы Нетаньяху, по итогу всей этой истории мы, убегая от такого решения, уже тогда потеряли легитимность. И сегодня в истории с Ираном мы пришли к этой войне как игрок, потерявший эту легитимность. Если бы мы сегодня были более легитимным игроком в глазах того же Евросоюза или других внешнеполитических игроков, если бы мы наладили нормальный диалог с американскими демократами, которых мы тоже потеряли, то по совокупности косвенных факторов общая легитимность была бы сегодня выше. Она могла бы позволить нам на что-то претендовать в решении иранского кризиса или даже публично не соглашаться с американским президентом, сохраняя при этом легитимность. Но у нас ее нет. „
Мне кажется, что события, которые мы наблюдаем сегодня, — результат именно этой безответственной внешней политики Израиля, в которой сочетаются не только дипломатия, но и война.
— Я сейчас упрощу до крайности. Получается, что вся эта тяжелая для Израиля ситуация сложилась только потому, что Нетаньяху держался за место премьера?
— На мой взгляд, да.
— Да?
— Давайте разбираться. 2023 год — это провал политики, которая подразумевала умиротворение ХАМАС, заливание его деньгами — катарскими и американскими в катарских чемоданах. И мы получили нападение ХАМАС, которое мы проспали, и до сих пор Нетаньяху бегает от ответственности за это. До сих пор не создана государственная комиссия.
Когда встал вопрос о противостоянии с Ираном, сразу было понятно: чтобы бороться с таким монстром, необходима международная поддержка. Я не говорю про военную составляющую, речь идет о создании какой-то антииранской коалиции. А у Нетаньяху есть два нарратива, которые сохраняются тридцать лет и три года. Тот, которому 30 лет, — это ядерный Иран: о том, чтобы этого не допустить, Нетаньяху говорит всё время, пока остается в израильской политике. А три года — это его заявления о войне до полной и окончательной победы. Ни того, ни другого нет.
Парадоксальным образом сегодня мы видим всё это накануне предвыборной кампании, которая вот-вот начинается в Израиле, и главный челлендж для Нетаньяху — как он станет всё это объяснять. Да, я считаю, что положение, в котором мы оказались сегодня, с точки зрения безопасности и с точки зрения нашего статуса на международной арене, — это прямое следствие того, что Биньямин Нетаньяху на каком-то этапе решил, что для него власть важнее всего.
— Соглашение СВПД в Израиле критиковали с того самого момента, когда президент Барак Обама подписал его с Ираном, и в этом были единодушны израильтяне с разными политическими взглядами, разным отношением к Нетаньяху. И в 2018 году в Израиле очень хвалили Трампа за то, что он вышел из той сделки. Но теперь он заключает новое соглашение на условиях, которые гораздо хуже, чем были у Обамы. СВПД был единственно возможной конструкцией или можно как-то еще договариваться с Ираном?
— Задним числом умным не станешь. И сослагательного наклонения в истории нет. Но есть понятная жизненная дилемма: когда у тебя на руках плохие карты, ты можешь их скинуть и выйти из игры или пытаться что-то сделать с ними. Понятно, что СВПД был плохим договором. В частности, там не было ракетной баллистической программы. Но были другие моменты, которые позволяли этому договору худо-бедно, со скрипом, но работать. Там был какой-никакой механизм контроля. Премьер-министр Израиля Биньямин Нетаньяху на конференции в Иерусалиме, Израиль, 15 июня 2026 года. Фото: Ronen Zvulun / EPA.
— И мы теперь понимаем, насколько он был важен.
— Там всё было плохо, на этот счет в Израиле было единое мнение. Но давайте посмотрим, какая альтернатива. Можно сказать: договор плохой — всё, выходим.
— Что, собственно, и сделал Трамп.
— Да, и не стало вообще никакого контроля. Что можно было сделать? Можно было привлекать внимание к происходящему, указывать на проблемные места, доказывать, убеждать. Да, это работа — убеждать лидеров других государств, что такой договор в конечном итоге ударит не только по Израилю, но и по их странам. Это тяжелый труд, этим надо было заниматься постоянно, всё время встречаться, работать, объяснять. Но, в конце концов, для этого и существует нормальное Министерство иностранных дел, а не то, что есть у нас сегодня, самостоятельность которого сведена до принятия решений об открытии посольства в Фиджи. Говорю это без всякой иронии и с полным уважением к государству Фиджи, но вся остальная внешняя политика делалась одним человеком — главой исполнительной власти Биньямином Нетаньяху. И всего этого не происходило.
В первую каденцию Трампа Нетаньяху четко показал, каковы его приоритеты. Потом, при президенте Байдене, Нетаньяху прилетает в Америку, встречается с Байденом, потом едет во Флориду, в частное владение Трампа, и там говорит: «А сейчас начинается самая приятная часть моего визита». Это ведь тоже месседж? То есть нельзя делать ставку исключительно на одного человека, будь он хоть сто раз нашим другом. Тем более если этот человек несколько… непредсказуем.
—То, что в отношениях Израиля с Дональдом Трампом всё не так чудесно, как рассчитывали, выяснилось ведь не сейчас, это было понятно и до 12-дневной войны. Уже поздно было что-то менять?
— Совсем поздно. Против Нетаньяху выдан ордер Международного уголовного суда, он сегодня никуда не может поехать, кроме Америки. Понаблюдайте на Flightradar24 за маршрутами полета премьерского борта: он даже крылом не цепляет воздушное пространство стран, где действует ордер на его арест. И летит до Нью-Йорка 13–14 часов вместо положенных десяти.
Сегодня уже Нетаньяху оказался в тупике, и выход оттуда только вниз, это такое крутое пике. „
Отсюда риторика, которая, наверное, до боли знакома вашим российским читателям: мы в осажденной крепости, все против нас, мы боремся с коллективным врагом. Только лейблы меняются.
— Надо всё-таки признать, что применительно к Израилю это гораздо более справедливо, чем к России до того, как она первая стала нападать на соседей.
— Согласен. Но тем не менее я нахожу всё больше и больше сходства в риторике. Хотя я живу в Израиле четвертый десяток лет и понимаю, что действительно у нас по периметру сидят враги. Но этим обстоятельством невозможно оправдывать всё на свете. Мне очень не нравится концепция «мы враги, мы Спарта, мы будем воевать всегда». Нормальные государства, которые хотят видеть свои страны с нормальным будущим, так не строятся. Я бы не хотел видеть своих детей спартанцами, от которых, кстати, ничего не осталось, кроме нашего знания о том, что они были воинами. У такой модели нет будущего. У нас здесь все служат в армии, все ходят на резервистские сборы, все здесь — воины по второй профессии, если не по первой, но всё равно у страны должна быть более светлая перспектива, чем постоянные войны.
Почему я об этом говорю? Когда лидер начинает говорить про вечные войны, это, как правило, одна и та же модель: он слишком долго находится у власти и уже не готов с ней расстаться. Женщина проходит мимо политических плакатов на стене на улице в Бейруте, Ливан, 9 июня 2026 года. Фото: Wael Hamzeh / EPA.
— Израиль — супердемократическая страна, я знаю, как сами израильтяне шутят на эту тему. И вот вы сравниваете его с Россией. Как получилось, что в Израиле столько лет может удерживать власть один человек? Как его партию вообще выбирают?
— Это вообще отдельная тема. Я только напомню, что эта каденция Биньямина Нетаньяху началась в январе 2023 года, и с 4 января, когда была заявлена юридическая реформа, до 7 октября 2023-го, когда было совершено нападение ХАМАСа, Израиль успел пережить глубочайший раскол, политический и общественный кризис вокруг этой реформы. Необходимость каких-то мер в рамках этой реформы — тоже отдельный разговор, но в ее сердцевине было всё то же настойчивое желание Биньямина Нетаньяху любой ценой остаться у власти. Такое бывает, наверное, в любом обществе, где один человек находится у власти слишком долго. При парламентской системе такое возможно. Бывает, что такой человек решает, что государство — это он.
У меня неоднократно были интервью с Нетаньяху, в том числе и в период политического кризиса 2019–1920 годов, когда мы ходили на выборы раз в полгода. И я не раз его спрашивал: может быть, сам кризис возник из-за того, что оппозиция не хотела сидеть в одном правительстве с человеком, который находится под следствием? Может быть, ему встать и уйти, отойти в сторону ради общего блага? Он на голубом глазу отвечал: я бы предал своих избирателей, они меня выбирают, я буду их вести.
— Вообще-то, они выбирают партию «Ликуд». Там не нашлось другого лидера? Этим ведь и хороша парламентская система?
— На избирательном бюллетене написано: партия «Ликуд» во главе с Биньямином Нетаньяху. То есть некая персонификация всё равно у нас есть. Но мы видим эту болезнь: когда человек находится у власти слишком долго, он перестает видеть разницу между собой и властью. Я просто видел на расстоянии, что называется, вытянутой руки: „
человек пришел в политику как некий свежий ветер в середине 1990-х, а сегодня становится таким классическим автократом. Такая метаморфоза повторяется в истории из раза в раз.
— Ближайшие выборы в Израиле уже в октябре. Как эта война с Ираном и соглашение Трампа отразятся на позициях партии «Ликуд» и самого Нетаньяху?
— Я считаю, что предстоящие выборы — самые важные и судьбоносные в истории страны с момента создания государства. Здесь нет пафоса, это констатация факта. Сразу после появления первых утечек о сделке между США и Ираном Нетаньяху созвал пресс-конференцию, и заранее было понятно, о чем он будет говорить, вплоть до конкретных имен. Он пошел в атаку, говоря, что мы отбили иранскую угрозу, мы уничтожили тех и этих, от руководства ХАМАС до руководства «Хезболлы» и иранских аятолл… То есть мы находимся в ситуации, когда фактура вторична. Женщина проходит мимо рекламного щита с изображением лидера партии «Ликуд» Биньямина Нетаньяху, Иерусалим, Израиль, 28 октября 2022 года. Фото: Abir Sultan / EPA.
— Нет, подождите. Вы же не в России живете, в Израиле полная свобода прессы, и люди совсем не обязательно услышат только то, что им расскажет Нетаньяху.
— Это очень наивное и поэтому опасное заблуждение: раз мы не в России, то вещи, применимые к россиянам, неприменимы к нам. Еще как применимы. Машина провластной пропаганды и у нас еще как работает. Недавно я увидел в эфире провластного ивритоязычного 14-го телеканала, как один из гостей призывал брать пример с Путина, с России, где никто бы не рискнул высказаться против войны в Украине.
— Серьезно?
— Абсолютно. Машина пропаганды и у нас работает. И сегодня отношение к Нетаньяху среди его сторонников нерациональное, скорее даже религиозное: «кто если не он» и всё такое. Эти механизмы удивительно похожи. И это очень наивное предположение, что демократия нас защищает, что у нас есть иммунитет. Демократии очень часто рушатся там, где этого совершенно не ожидаешь. При этом я еще раз напомню, что Биньямин Нетаньяху находится под следствием, у него идет судебный процесс по трем уголовным делам. В свое время премьер-министр Эхуд Ольмерт, когда против него были только выдвинуты обвинения, подал в отставку еще до начала судебного процесса.
— Что означает эта сделка с Ираном для Ближнего Востока в целом? Президент Трамп давно обещает новый Ближний Восток, новых участников соглашений Авраама. Теперь он называет не Израиль, а Саудовскую Аравию основным союзником США вне НАТО. Что дальше будет происходить на Ближнем Востоке? Может ли появиться ближневосточное НАТО с участием Израиля — или с участием Ирана?
— Вопрос на миллион долларов… Саудовцы действительно на каком-то этапе были близки к тому, чтобы дать хотя бы формальный зеленый свет на нормализацию отношений с Израилем. Они даже готовы были отчасти закрыть глаза на то, что не создано палестинское государство, соглашались на какой-то промежуточный жест с нашей стороны. Немногие знают, но между Израилем и Саудовской Аравией есть сотрудничество в нужных обеим странам сферах, подразумевающих безопасность. Небезызвестную программу слежения Pegasus сотрудники Министерства обороны Израиля устанавливали там, где указывал Мухаммед ибн Салман, и этой информации у нас не скрывают. И не просто так израильские самолеты летают в Эмираты и в Бахрейн через воздушное пространство Саудовской Аравии. Определенное понимание интересов друг друга существует уже давно, хотя официально мы не поддерживаем отношений. Это во-первых.
Во-вторых, когда мы смотрим на отношения стран Персидского залива к соседям, надо учитывать восточную ментальность. Арабы никогда не складывают яйца в одну корзину. Когда мы заключили договоры с Эмиратами и с Бахрейном, вскоре Эмираты пошли на потепление отношений с Тегераном. Такова арабская политика: показывать, что они могут вести диалог со всеми. И Эмираты, которые подвергались обстрелам чаще, чем Израиль, в ходе последней войны, сегодня демонстрируют, что готовы пойти на детант с Ираном, потому что понимают, что на Трампа рассчитывать нельзя, Трамп, грубо говоря, их кинет, а Иран — вот он, буквально через Аравийское море, совсем рядом, Трамп улетит, а иранцы останутся. Поэтому, с их точки зрения, надо друг другу улыбаться.
Разговоры про арабское НАТО с участием Ирана рассчитаны на то, чтобы подавать четкий сигнал без какого-либо реального прогресса. Это довольно старая история. Беспокоиться нам стоит прежде всего насчет перспектив саудовско-турецкого сотрудничества, это более тревожная перспектива, чем сотрудничество между саудитами и Эмиратами с одной стороны и Ираном с другой. Не говоря уже о том, что между Абу-Даби и Эр-Риядом есть свои разногласия. Здесь всегда всё сложно. Площадь Энкелаб в Тегеране, Иран, 18 июня 2026 года. Фото: Abedin Taherkenareh / EPA.
Но мы видим, как мир устает от бесконечных войн и разборок на Ближнем Востоке, поэтому готов заключать мир любой ценой, даже если это только видимость мира. И априори это делает всю ситуацию в стратегической перспективе намного более нестабильной. Потому что иранская угроза никуда не делась, иранский режим даже в полуразобранном состоянии не отказывается от своих глобальных целей шиитского влияния, он не отказывается от финансирования «Хезболлы», хуситов и шиитских милиций где-нибудь в Ираке или в Сирии. То есть Иран остается Ираном.
Само по себе такое стремление к миру, к самоуспокоению чем-то напоминает мне поведение европейских лидеров перед Второй мировой войной, когда они думали, что Гитлера можно умиротворить. И очень пугает меня этот zeitgeist — дух сегодняшнего времени, когда постправда заменяет всё остальное, когда нарратив заменяет факты, когда можно превратить любую историю в свою победу, главное — правильно ее подать. В такой ситуации все конструкции нестабильны по умолчанию. И что будет дальше — горизонт планирования непонятен.
— В какой степени Израиль сегодня может влиять на ситуацию в регионе?
— Сегодня в Израиле даже сторонники власти будут согласны, пусть даже вполголоса, с тем, что мы теряем субъектность. Сегодня мы даже не 51-й штат США, это было бы еще полбеды. Мы сегодня — как вассалы сюзерена.
Если вы сегодня прилетите в Израиль, то первое, что увидите в аэропорту, — это много, много, много американских заправщиков, которые прилетели к нам в начале войны и обосновались на территории аэропорта Бен-Гурион. Гражданского, замечу, объекта. И никуда отсюда не собираются улетать. Это создает гигантские проблемы для нашей гражданской авиации, а с этим в Израиле и так сложно в силу понятных обстоятельств. Нам банально не хватает стоянок для самолетов. Может быть, вы скажете, что этот пример не связан с реальностью. Но нам говорят: мы никуда отсюда не уйдем до конца 2026 года — и всё, нравится вам это или нет. На днях была новость о том, что из всего этого гигантского количества заправщиков американцы перебазируют 20% — внимание! — на другие базы в Израиле.
Когда ты делаешь ставку на одного человека, ты становишься подвластен этому человеку. Особенно если это такой проблемный клиент, как Трамп. Мы теряем свою независимость и субъектность буквально на глазах. Во всей этой истории с Ираном мы даже не были допущены в качестве наблюдателя к столу переговоров, нас оповещали постфактум, мы узнавали о том, что происходит, из сообщений президента США в социальной сети «Правда». Это так не должно работать.
И ничего особенного, когда президент США звонит премьер-министру Израиля и обкладывают его последними словами, как пацана, за то, что Израиль ответил на удары «Хезболлы» по Израилю ударами по Дахии. Дескать, у вас же никто не погиб. То есть надо, чтобы кто-то погиб, чтобы мы ответили на удар по своей территории? Вот это меня очень пугает. Мы сегодня несамостоятельны в принятии решений. „
У нас нет прежней субъектности, и я не знаю, как ее можно восстановить, пока в Белом доме тот человек, который находится там, и пока в канцелярии премьер-министра тот человек, который находится там.
Но я оптимист, я верю, что всё будет хорошо.
— А получается по вашим словам, что не очень.
— Нет. Я только констатирую факт, такова ситуация сегодня. Но любой кризис, даже самый серьезный, не бесконечен, нам просто надо правильно принять решение, кого мы хотим видеть во власти. Я верю, что мы вернемся к прагматизму, к умению наводить мосты, вернемся к диалогу с теми, с кем сегодня даже не общаемся. Не сразу, но всё постепенно будет становиться лучше. Останки иранской баллистической ракеты, упавшей на сельскохозяйственное поле недалеко от города Наджа, в сельской местности Дамаска, Сирия, 8 июня 2026 года. Фото: Mohammed Al Rifai / EPA. ...