«Мне очень хотелось открыть крышку гроба, обнять и убедиться, что это действительно он»

В начале 2023 года Олесе привезли тело ее сына — он был наемником ЧВК «Вагнер» и погиб в Бахмуте. Были похороны и поминки, на которые собралась вся деревня. А почти через год матери снова привезли тело — оказалось, в первый раз произошла ошибка. Снова были похороны, поминки и соболезнования. В похожей ситуации оказалась и Людмила — только ей пришлось хоронить сына дважды за один месяц. Обе женщины (но таких случаев гораздо больше) рассказали «Новой газете Европа», каково это — снова пережить самый страшный день своей жизни, и почему они до сих пор не могут поверить в смерть своих сыновей.

Олеся, мать Алексея
 Ответственный мальчик 
— Ходила почти год за этой могилой ухаживала. 7 января у Лёши годовщина гибели была. Снегу намело, рождественские морозы, метель. А мы, все родные, пошли к нему, по колено в сугробах пробирались, нас там заносило этим ветром. Очистили столик, скамеечку. Нас заносило ветром, а мы сидели, молчали и плакали… А через месяц после этого его достают… — рассказывает Олеся, жительница небольшого села на Урале, которой пришлось хоронить своего сына дважды с разницей почти в год (по просьбе героини все имена в ее истории изменены).
Рассказывая про Алексея, Олеся называет его «шкодой», душой компании, но при этом очень ответственным. 
Олеся разошлась с мужем и уехала из города в село, где купила дом на материнский капитал. Когда Алексею было 12 лет, ему иногда приходилось сидеть с сестрой, которой не исполнилось еще и года. 
— Представляете, у меня 12-летний Лёха сидел с семимесячной Верой по 12 часов в день, пока я работала. Я домой приходила — Вера чистенькая, аккуратненькая, довольная, счастливая, накормленная. Сейчас некоторые матери так не ухаживают за своими детьми, — вспоминает Олеся.
Когда Алексею было 16 лет, он, окончив девятый класс, устроился рабочим на карьер.
— Он содержал, получается, и себя, и меня, и свою сестренку.
Зарплату получит, помню, приходит с работы и говорит: «Так, мамуль, что Веруне из одежды нужно, ты там говорила? Собирайтесь, поехали в город». 
Он ее обожал, и Вера его очень любила, — говорит Олеся. 
По ее словам, у сына как будто и не было переходного возраста. 
— Мы с ним всегда находили общий язык. Нет, конечно, бывало, из-за чего-нибудь поссоримся. Он уйдет из дому, я начинаю переживать. Позвонит где-то минут через 20: «Ну всё, мамуль, отошла? Всё, сейчас приду». Придет, обнимемся, и дальше всё хорошо, — рассказывает мать.
Когда Алексею было 20 лет, он, пьяный, вместе со своим приятелем зарезал человека и попытался сжечь тело. Через год его приговорили к 14 годам колонии за убийство, совершенное группой лиц по предварительному сговору.
Когда Алексею было 27 лет, он уехал из колонии с ЧВК «Вагнер» и погиб под Бахмутом.
«За тебя, за Веруню, за Россию»
Из колонии Алексей звонил домой каждый день — телефон у него, как и у многих заключенных, был. Всегда спрашивал, как дела у сестры, которую называл Кнопкой. Если Олеся жаловалась, что Вера ее не слушается и пришла домой поздно (за время, что Алексей отбывал срок, она успела стать подростком), просил передать трубку сестре: «Кнопа, я приеду и задницу-то тебе надеру, почему маму не слушаешься?»
Как-то Олесе задержали зарплату (она работала на том же карьере, где и ее сын до того, как отправился в колонию), и денег не было даже заплатить за телефон.
— Он сказал: «Мамуль, да без проблем». Я не знаю, откуда, но деньги у него были. Мне кажется, они у всех есть, кто нормальный, кто с головой. Но в колонии он не работал. Говорил, там в основном работают только алиментщики или те, кому надо материальный ущерб возмещать, — говорит Олеся.
Обсуждала она с сыном и политические события. В мае 2014 года Алексей, по словам его матери, «очень переживал за Одессу» (Олеся имеет в виду столкновения между пророссийскими активистами и сторонниками единой Украины, которые привели к пожару в Доме профсоюзов, в котором погибли 42 человека) и «всегда был против этих укронацистов, называл их укропами, хохлами». 
Мать его позицию разделяет и сейчас: «Мне кажется, нет хороших украинцев. Нету! Это выкормыши бандеровские. Что они сейчас-то творят! На мирные города! Мирное население! Дроны свои вот эти свои запускают, бомбят!»
Алексей с самого начала конфликта на Донбассе тоже переживал, что «русских начали ущемлять». На войну, впрочем, он пошел не поэтому.
— У нас сгорел дом, мы остались без жилья, без всякого имущества. Полностью всё выгорело, одна труба осталась. Нам дали муниципальное жилье, но, извините, без канализации. Туалет деревянный на улице, весь перекошенный. Квартира абсолютно убитая в ноль, я там, когда начала полы мыть, с ужасом обнаружила, что они, оказывается, не коричневые, а желтые. Вода только холодная, — объясняет Олеся, уточняя, что и эту квартиру семье выдали только до совершеннолетия дочери. 
Алексей сказал тогда: «Мам, я заработаю, я всё сделаю». 
Олеся плакала и отговаривала сына от подписания контракта, но тот ее успокаивал: «Да всё будет хорошо, мамуль». Она точно не помнит, когда именно он уехал из колонии, — возможно, в сентябре 2022 года. Алексей говорил ей, что уехал воевать «за нее, за Веруню и за Россию».
— Это не я придумала, чтобы напыщенно, — говорит Олеся. — Знаете, что обидно? Вот многие пишут: «Ой, да наемники, пошли чисто за бабло». А сейчас контрактники не за деньги идут? Да так же за деньги. 
Все наши ребята уходят за деньги, чтобы обеспечить свою семью, чтобы не по съемным, чтобы купить свое жилье, чтобы детей отправить учиться.
Всю зарплату Алексея получала Олеся — сын «ни копейки себе не оставлял». 
Пока Алексей был в учебке, он иногда звонил домой. «Не подавал виду, что боится, наоборот, меня успокаивал. Я начинаю реветь, а он: “Мам, да успокойся ты”, и что-нибудь смешное рассказывает», — говорит Олеся. Потом Алексей сказал, что уезжает в зону боевых действий, где пользоваться телефонами им запретили, поэтому звонить долго не будет. 
— Он даже мне не сказал, что едет в Бахмут. Говорил, что не знает куда. Да знал он, конечно, просто волновать не хотел, — уверена Олеся.
Больше Алексей не звонил. Олеся пыталась его искать, но в военкомате ей сказали, что «он не ихний, что он ушел с Пригожиным». «Это сейчас, молодцы, в интернете пишут, что, где, как нужно искать, в каких городах можно сдать ДНК, адреса, всё указывается, горячая линия есть, а тогда этого не было», — объясняет Олеся.
«Блин, я почему-то чувствую, что это не он»
Прошло три месяца, и 13 апреля 2023 года раздался звонок: «Здравствуйте, Олеся Владимировна? Ваш сын погиб. Завтра приезжайте за деньгами на погребение». Олеся позвонила дочери, потом своей сестре, у которой был день рождения: 
— Она-то думала, я ее поздравлять буду. А я только сказала, и в трубке такой крик, такой рев начался.
Рыдала сестра, которая вместо пожеланий счастья и здоровья услышала новость о смерти племянника, а Олеся плакала вместе с ней.
Представители ЧВК «Вагнер» объяснили, что Алексея опознали по татуировке и отпечаткам пальцев. ДНК Олеся не сдавала. О том, чтобы вскрыть цинковый гроб, тоже не думала: «Ой, знаете, он погиб 7 января, хоронили его 16 апреля, и я бы ни за что не пошла смотреть». 
— Цинк, красиво обитый такой тканью темно-бордовой. Когда с Аллеи славы повезли его в деревню на захоронение, я в труповозке на гробу прямо грудью лежала и чувствовала трупный запах. Я чувствовала, что там было тело. У меня даже потом куртка несколько дней пахла, пока я не выстирала, — вспоминает Олеся. — ЧВК мне выдали деньги, были все эти воинские почести: салют из ружей, солдатики гроб выносили под музыку, представитель губернатора был. Всё было хорошо, торжественно было.
На похоронах знакомые и соседи подходили к ней и говорили: «Леся, не плачь, он у тебя герой, понимаешь?»
На поминках все вспоминали, каким был Алексей в детстве, что он «иногда что-нибудь такое скажет, что даже человек без чувства юмора начинал закатываться», и начинали смеяться сами. О том, что последние годы Алексей провел в колонии, и о том, как он туда попал, не говорили. А то, что сын Олеси воевал в составе ЧВК «Вагнер», многих даже восхищало. По крайней мере, так о поминках вспоминает Олеся. 
Но почему-то сразу после похорон, «хороших, торжественных», она сказала дочери: «Блин, я чувствую, что это не он». Несмотря на это, она исправно ходила на могилку, посадила там цветы, но всё еще надеялась, что Алексей жив, просто не звонит, — он ведь предупреждал, что не сможет пользоваться телефоном.
Спустя какое-то время Олеся смирилась со смертью сына: «Он бы нашел любой способ позвонить, он все номера наизусть знал. А тут тишина».
«Конечно, я их послала»
В начале 2024 года Олесе позвонили с незнакомого номера и сказали: «Здравствуйте, мы с вашим сыном вместе воевали. Напишите адрес, куда мы можем переслать его вещи, документы. Вы высылаете нам пять тысяч за почтовые услуги, а мы пересылаем вам». Олеся сбросила звонок, ее трясло.
Звонки продолжались, и когда Олеся сняла трубку в следующий раз, она услышала: «Мы везем тело вашего сына». Олеся опять бросила трубку. 
— Ну а кто бы их не послал? — вспоминает она ход своих мыслей. — Надоели со всякой такой вот ерундой звонить. Мошенников сейчас много. Ой, не знаю я даже, как людей этих назвать. Это даже не мошенники, это твари какие-то.
Однако 2 февраля 2024 года (Олеся запомнила точную дату), когда она сидела на кухне, ждала дочь из школы, под ее окном остановилась машина «наподобие военной». У Олеси почему-то сразу стало тяжело на душе.
— Потом смотрю, дочка идет. Зашла, не успела раздеться — стук в дверь. Заходят двое военных и наш председатель сельсовета: «Здравствуйте, мы привезли тело вашего сына». 
Ну и всё, мне стало плохо. Нет, в обморок я не упала, меня просто всю затрясло: слезы, в башке шум, я ничего не понимаю, поднялось давление. Дочка давай меня утешать, а сама тоже вся трясется, плачет, — вспоминает Олеся.
Гости объяснили, что Алексея идентифицировали по ДНК: так как мужчина был заключенным, его ДНК-профиль, скорее всего, был в базе МВД. Олеся с дочерью вышла из дома, увидела в кузове гроб в ящике из досок. Алексея якобы обнаружили среди других 11 сильно обгоревших тел, когда разбирали завалы в Бахмуте: «Говорят, у него даже автомат не смогли из рук сразу вытащить».
У Олеси в тот момент «всё было как тумане», поэтому она успела только спросить, почему в первый раз не брали ДНК. 
— Я уже не помню, что они ответили, но сказали: «Нам самим стало плохо от того, что ДНК совпало с человеком, которого мать похоронила почти год назад». Они меня, знаете, чем убедили? Сказали: «Мы могли просто вас не тревожить, не везти его сюда из Ростова за столько тысяч километров, но, по совести, мы сами знаем, что мать должна ходить к родному ребенку на могилу». Вот этим ребятам я благодарна, — говорит Олеся.
«Тупо стояли и плакали»
Эксгумацию Олеся помнит смутно — только как на кладбище прогревали землю. 
— Тупо стояли [с родственниками] и плакали, смотрели, как костер на его могиле горит. Такая тишина стояла, все молчали, — вспоминает Олеся.
Потом могилу раскопали, «достали тот гроб, положили этот». Факт эксгумации подтвердили в районной администрации, но чьи останки лежали в могиле почти год, не сказали. Олеся этого тоже не знает: 
— И вот представляете, это ведь не только мое горе, но еще и тех родных, кто ищет своего ребенка, а он лежит в моей земле, в моей могиле уже 10 месяцев, считается без вести пропавшим.
На вторые похороны Олеся не стала никого звать, кроме близкой родни, но в деревне трудно удержать что-то в секрете. Когда Олеся зашла в магазин, чтобы купить продукты для поминок, от односельчан посыпались вопросы: «А это правда? А как же так?»
— Деревня есть деревня, все узнали, начали приходить, высказывать соболезнования, думали, у меня гроб дома стоит. Я говорю, вы с ума сошли? Если это действительно Лёха там, то прошло больше года со дня его гибели, — вспоминает она. — Это тяжело. Я первый раз не знаю, как это перенесла. Когда напоминают тебе об этом, это, наоборот, хуже, это больнее. Они-то не знают, что делают мне больно, они искренно мне сочувствуют и соболезнуют, а у меня просто вот душа разрывается. Знаете, вот от этой лишней жалости начинаешь еще больше себя жалеть.
Дату смерти на могиле оставили прежнюю — 7 января. 
От идеи отпеть сына по православному обычаю Олеся отказалась: «Я уже договорилась об отпевании, но потом подумала: “А зачем? А вдруг опять не он?”»
Эти мысли посещают ее до сих пор: 
— Вы знаете, вот ум-то понимает, а душа не принимает, что он мертв. ЧВК же до сих пор работает в Африке. Думаю, а вдруг он там, на другом континенте? Может, что-то заставили подписать. Мы часто сидим с сестрой, она приедет в гости и говорит: «Прикинь, мы сидим, и тут открывается дверь и заходит Лёха».
 «Нарочно никто не менял»
Сколько раз происходила подобная путаница с телами за время войны, неизвестно. По сообщениям СМИ, такое случалось в Москве, Якутии, Челябинской области, Екатеринбурге, Казани, Тверской области, Оренбургской области, Приморье и Воронеже. В Бурятии военный по имени Сергей вернулся живым после собственных похорон: оказалось, что в гробу лежала его оторванная рука, по которой и провели тест ДНК.
Эту тему регулярно обсуждают в сообществах родственников военнослужащих: анонимные пользователи пишут, что получили в цинковом гробу тело чужого человека. При этом многие родственники сами отказывается смотреть, кто в гробу, а другим, судя по сообщениям в группах, не разрешают это делать.
Журналистам редко удается выяснить, почему родственникам приходит чужое тело. А когда получается, военкомат ссылается на «человеческий фактор» в ЦПООП. Так, например, было, когда перепутали тела военных из Екатеринбурга и Казани: анонимный источник в военкомате сообщил, что тела «никто нарочно не менял», а в ростовском морге произошла ошибка. Родственники отнеслись с пониманием. 
В этом случае погибшие были однофамильцами, сына Тамары из Волгоградской области перепутали, скорее всего, из-за похожей татуировки, но чаще всего о причинах ошибки остается только догадываться.
С наиболее достоверным способом идентификации — тестом ДНК — тоже есть проблемы. На затянутость процесса указывала даже провоенная журналистка Анастасия Кашеварова, а точнее, созданная ею некоммерческая организация «Женский фронт».
Там подчеркивали, что на пути ДНК-материала от родственника до морга в Ростове «много пересылок, колен, на которых и образцы, и документы могут затеряться». Генетический материал можно сдать в региональном отделении фонда «Защитники отечества», после чего фонд делает запрос в военно-социальный центр о получении статуса бойца, а получив ответ, отправляет информацию и образец ДНК в военно-следственный отдел (ВСО) СК. Далее, как описывает «Женский фронт», процесс выглядит так:
«Военно-следственный отдел передает материал для расшифровки в экспертно-криминалистическую службу, те выделяют генетический профиль, передают его обратно ВСО СК, который передает [материалы] в Ростов, и далее представитель военно-социального центра при ЦПООП оповещает координатора фонда “Защитники Отечества” о том, есть ли совпадения по базе, а координатор, в свою очередь, связывается с семьей пропавшего».
В соцсетях легко найти истории, когда тела лежат в ростовском морге в ожидании ДНК много месяцев. Проект «Ветер» делал материал о волонтерке, которая искала военных в ростовском морге по доверенности, — героиня говорила, что «пока военкомат возьмет у вас биоматериал и перешлет всё в ЦПООП, проходит от трех месяцев до года».
В 2024 году замминистра обороны и председатель фонда «Защитники Отечества» Анна Цивилева на совещании в Госдуме называла цифру — 48 тысяч заявок на проведение тестов ДНК. Впрочем, эта информация так и не была опубликована официально.
Людмила, мать Ивана
«Значит, так надо»
— Иногда мне не верится, что это его могила. Кажется, он до сих пор где-то там, в Кременной. Два раза сон снился, что он вернулся. Я его считаю героем. У него одногодки от передоза или чего-то там умерли, а он погиб, защищая Родину, защищая нас. Я стараюсь распространять информацию о нём, что не из-за денег он туда ушел, — рассказывает Людмила из Свердловской области о своем сыне Иване.
Кроме него, у Людмилы еще четверо детей: старшей дочери сейчас 16 лет, двойняшкам Боре и Валентине по 8, младшему — три. Иван родился в первом браке, в 2025 году ему было бы 26 лет.
— Мы с отцом Вани быстро разошлись, ему еще и года не было. Я жила с родителями в сельской местности. Ваня всё время был с дедом: и на тракторе, и на покос, он даже корову умел доить. Учиться он мог бы и лучше, но у него не было желания сильно напрягать мозги. Он мог к концу четверти набрать долгов, за вечер всё выучить и сразу сдать, — вспоминает Людмила сына.
Когда Иван учился в девятом классе, в школу на классный час рассказывать о преимуществах службы пришли военные. Парень загорелся, вместе с матерью выбрал военное училище — Тюменское инженерное, но в итоге передумал и после армии отправился работать на заправку. Женился на любимой девушке Марине, но детей, переживает Людмила, молодые завести так и не успели.
Когда в сентябре 2022 года началась мобилизация, Людмила, еще не зная, что это коснется ее сына, «весь день проревела». 
Предчувствие не обмануло мать: уже 25 сентября к ним домой пришли сотрудники военкомата и сказали, что через день Ивану нужно явиться с вещами. Сына в этот момент дома не было, а приходившие даже не оставили повестку.
— Он на следующий день уволился, подготовил все необходимые вещи, нож купил, футболки сменные, трусы, носки, — вспоминает Людмила. Смотреть на собирающего вещи сына было тяжело, но она считала: «Значит, так надо».
Потом выяснилось, что повестку в военкомате просто потеряли. «Если бы он не приехал тогда в военкомат, может быть, его бы это и не коснулось», — сетует Людмила.
«Вжился в роль»
После учебки в Ростовской области Иван переболел воспалением легких, а затем его отправили в Луганскую область, в район города Кременная. «Там он уже, так скажем, вжился в роль. Ему нравилось. Уже где-то, наверное, через год сказал: “Мама, это мое. Это то, что я искал: бороться с нацистами и уничтожать их”», — вспоминает Людмила.
Она спрашивала, не устал ли сын воевать, но Иван отвечал: «Меня всё устраивает, может быть, когда всё закончится, я поеду куда-нибудь в Африку, там буду дальше продолжать». 
Людмила говорит, что «домой его, скажем так, не тянуло». В апреле 2023 года Иван приехал на две недели в отпуск, но почти сразу стал созваниваться со своими товарищами и рассказывать, как хочет обратно. 
До того как Ивана мобилизовали, Людмила думала, что в российской армии со снабжением всё хорошо, да и сын никогда ни на что не жаловался. Но когда зимой 2023-го двоюродная сестра Людмилы предложила отправить Ивану гуманитарку, она спросила у сына, что ему нужно, и выяснилось, что список большой: «Налобные фонарики, батарейки, то, се, пятое, десятое». 
— Тогда еще была ужасная зима, минус 20 было, и ребята очень сильно мерзли. Ване отправили тогда чудо-печь, работает на солярке. Он потом нарадоваться ей не мог, и приготовить на ней можно было, и как обогрев использовать, — вспоминает мать.
После этого Людмила, которая «не знала, куда себя девать», и хотела «сорваться ехать санитаркой в госпиталь», решила, что это ее призвание — «помогать Ване и другим ребятам». Так она начала собирать вещи для военных, чем занимается до сих пор.
«Наши медики меня спасли»
Последний раз Людмила говорила с сыном в начале декабря 2023 года — он сказал тогда, что уходит на боевое задание и напишет, когда вернется.
6 декабря Людмила вечером вышла во двор покормить собаку, и ее вдруг охватил непонятный страх: «С Ваней что-то не так». На следующий день к ней домой утром пришла жена Ивана Марина и показала видео, которое Иван записал жене из госпиталя. На нём видно, что под глазами у военного залегли тени, правая рука в гипсе, под носом проходит кислородная канюля. Голос хриплый.
«Наступил на мину, подорвался, правую стопу оторвало. Наши медики меня спасли, сейчас со мной всё хорошо. Вот скоро приеду домой, для меня война уже закончилась. 
Сильно не переживай, у нас лучшие профессионалы работают, хороший уход, даже кофе наливают, — говорил Иван. — Чувствую себя на пять с плюсом на данный момент. Особо не расстраиваюсь. Извини, что голос такой. Родителям привет передавай, моей маме тоже. Сейчас я в Рубежном. Мне, получается, первую хирургическую помощь оказали, моей жизни абсолютно ничего не угрожает».
Он добавил, что с утра его будут эвакуировать «на последующее лечение», и больше на связь не вышел. Людмила бросилась искать сына через таких же, как она, волонтеров. Ей удалось выяснить, что он в Белгороде, где ему вроде как должны были делать операцию, но потом Людмила узнала, что Иван умер от кровотечения.
Официальной информации не было неделю, и жена Ивана Марина поехала в тот самый ЦПООП в Ростове-на-Дону, где опознала тело Ивана и вернулась обратно. 
Людмила не понимает, как Иван, который на видео был «вполне себе бодрый», мог вскоре после этого умереть. Его жена Марина обратилась в прокуратуру, чтобы добиться проверки, но там ответили, что Ивану была оказана «надлежащая медицинская помощь, отвечающая установленным требованиям».
Позже Людмила познакомилась с волонтеркой, которая работала в белгородском госпитале в день, когда туда привезли Ивана. «Не знаю, каким образом, но она его запомнила и сказала, что он очень долго ехал до госпиталя, какие-то перевалочные пункты были, и ему вовремя кровоостанавливающие или еще какое-то лекарство не поставили. Когда его привезли в госпиталь, он уже был без сознания из-за очень большой кровопотери», — рассказывает Людмила.
«Помню трупный запах»
30 декабря тело Ивана привезли в Екатеринбург — на 3 января были назначены похороны. Людмила хотела опознать сына, но ей не дали.
— Мы в поселке живем, все друг друга знают, и парни-похоронщики сказали: «Зачем вам это надо? Что мы своего, что ли, не узнаем?» В морге меня не взяли, сами молча съездили, сказали, что вроде как не на что смотреть было, — вспоминает Людмила.
Тогда никаких предчувствий или подозрений у нее и Марины не возникло: женщины были уверены, что прощаются именно с Иваном. Но пять дней спустя вдову срочно вызвали в военкомат.
— Ей там сказали, что мы похоронили не Ваню, а другого человека. У меня был истерический смех, я просто не могла в это поверить, я как представила: заново похороны переживать. Это какой-то день сурка, — вспоминает Людмила.
По ее словам, тела перепутали в ростовском морге: посмотрели только на год рождения и фамилию, которые совпадали, и отправили в Екатеринбург «груз-200», который ждали в Казани.
Во второй раз Людмила отказалась хоронить сына без опознания. 
— 13 января мы приехали [в морг] — Ваню выкатили, крышку открыли. Я не сразу его узнала. У него лицо очень сильно осунулось, глаза провалились, щеки тоже. В первую очередь я обратила внимание на брови, на волосы: я его всегда сама подстригала, каждый волосок его знаю. Потом вглядывалась в лицо, понимала, что это черты Вани, — рассказывает мать.
15 января Ивана похоронили снова. Если на первые похороны пришел почти весь поселок, то во второй раз Людмила не стала никого звать — собралась только семья. Хоронили, впрочем, как и в первый раз, с воинскими почестями — настояла жена Ивана.
— Я помню трупный запах на опознании. И когда были вторые похороны, я склонилась над гробом Вани и чувствовала этот же запах. Он мне был не противен, наоборот, я по запаху чувствовала, что он там, в гробу. Мне очень хотелось открыть крышку гроба, обнять и убедиться, что это действительно он, но я себя сдерживала. Я не хотела расставаться с гробом, даже морозная погода меня не пугала, но я делала всё, как положено, без истерик, просто молча плакала, — вспоминает Людмила.
Несмотря на то, что ей пришлось хоронить сына дважды за один месяц, Людмила рада, что ходит на могилу сына, а не чужого человека. «У меня знакомая есть, у нее тоже сын тоже погиб. Я ей говорю: “Постарайся опознать сразу, чтобы ты точно могла знать, что ходишь на могилу к сыну”», — говорит она.
«Я, наверное, стала плохой матерью для остальных детей»
Первые два месяца после похорон Ивана Людмила почти не помнит. Всё было «как в тумане», казалось, что это сон, и ее сын вот-вот вернется домой.
— Как я пережила этот ужас с двойными похоронами сына, сама не знаю. Я запретила людям писать комментарии с соболезнованиями. От этого я начинаю сама себя жалеть. Я не хотела, чтобы муж и дети меня видели в слезах, поэтому я могла поплакать или повыть, когда дома никого не было, или в ванной. Старалась не выходить на улицу, чтобы не видеть людей, не пошла в садик на выпускной к двойне, не пошла на выпускной к дочери. Я до сих пор не могу снять с себя черную одежду, — говорит Людмила и признается, что не было ни дня, чтобы она не думала о сыне.
Она боится, что стала «плохой матерью для остальных детей». «У меня стало что-то с памятью. Я могу забыть, что мы записаны на прием. Могу что-то пообещать и не выполнить просьбу. Я вроде как с семьей, и вроде как сама по себе, в своем мире. Поняла, что больше не могу работать бухгалтером, — стала очень рассеянной», — признается Людмила.
Ради Ивана Людмила по-прежнему занимается отправкой гумпомощи на фронт: собирает деньги и вещи, отчитывается в соцсетях, сколько поступило средств и что на них закуплено, публикует фото и видео военных с полученными посылками. Волонтерская работа — единственное, что помогает ей меньше думать о смерти сына.
— Ребята, которые даже его никогда не знали, отправляют мне фотографии снарядов [с надписью] «За Ивана». Получается, что я помогаю ребятам, они помогают мне. Не знаю, может я сама невольно себя убедила, что Ваня где-то там, среди ребят, и как будто это он меня просит о помощи, а не кто-то чужой, — рассуждает Людмила. — Иногда думаю, а что будет, когда война закончится? Куда я себя дену, что я буду делать? Сейчас я держусь на этом, а потом? ...