Святые эсвэошники. Роман Кирилла Минина «Доброволец» стал лауреатом премии для молодых авторов «Лицей», заняв третье место. Это, возможно, самая честная провоенная книга

Уничтоженная российская военная техника, Тростянец, Сумская область, Украина, 30 марта 2022 года. Фото: Roman Pilipey / EPA.
Недоучившийся двадцатитрехлетний студент из Петербурга в сентябре 2022 года, в разгар харьковского контрнаступления ВСУ, приходит в военкомат и подписывает трехмесячный контракт. Дальше всё развивается стремительно: цифровой камуфляж «пиксель» от Юдашкина, снятый с обеспечения десять лет назад; четыре часа боевой подготовки; автомат, который, по заверению прапорщика, «уж обязательно будет стрелять»; и лесопосадка на краю Харьковской области, куда новобранцев выбрасывают затыкать прорыв. В первый же день рядом с героем танковый снаряд отрывает ноги веселому многодетному Ване, а прямое попадание мины не оставляет от солдата с позывным «Вихрь» ничего, что можно было бы похоронить.
Это не пересказ доклада правозащитников — это официально изданный АСТ роман из серии «Русская Реконкиста», которую курирует редакция Захара Прилепина «КПД». Та же серия, где выходят фронтовые дневники Анны Долгаревой, «Промка» Дмитрия Филиппова и житие генерала Алаудинова. И на фоне соседей по серии Минин выглядит почти диссидентом.
Почти.
Опись имущества
«Доброволец» стал лауреатом премии для молодых авторов «Лицей» — он разделил его с производственным романом Антона Ермолина «Поэма будущих пролетарских снов» о буднях рабочих военного завода. Кокетливость организаторов «Лицея» любопытна: кажется, что на пятый год войны литературные институты уже окончательно сдались на милость Z-сообщества, и от организаторов премии ждешь, что автору романа об «СВО» дадут как минимум серебро. Но тут дело, быть может, не столько в форме, сколько в содержании. „
Добросовестный читатель найдет в «Добровольце» едва ли не полный каталог того, о чем российская военная цензура предпочитает молчать.
Командование, бросающее солдат без воды, еды и связи. Мародерство как способ выживания. Пулеметчик, обколовшийся промедолом и стреляющий по своим. Применение белого фосфора. «Гора» — сортировочный пункт, где замполиты разных полков расхватывают потерявшихся солдат, как товар; сам герой называет это рынком работорговли. Яма, накрытая решеткой, где провинившихся держат сутками без еды, а воду выливают на них из ведра. Церемония награждения премией «Лицей» на Книжном фестивале «Красная площадь», 6 июня 2026 года. Фото: Telegram / Премия «Лицей» имени Александра Пушкина.
И, наконец, Зайцево — место, которое герой иронически именует «оздоровительным санаторием». Туда его, пытавшегося легально уволиться по истечении контракта, привозят 31 декабря. «Врач-невролог» лечит прибывших электрошоком. «Лечебная поза ласточки» знакома читателю по репортажам из колонии «Черный дельфин». «Психолог» бьет пациента кулаком в спину, а в подвал, где на палетах лежат солдаты, для «профилактики» закатывают газовую гранату «Черемуха». Новый 2023-й год герой встречает там же — свернувшись калачиком и беззвучно плача.
Минин не придумал ничего из этого. Зайцевские подвалы, «обнуления», ямы и торговля людьми между частями описаны в десятках свидетельств дезертиров и расследованиях независимых медиа. Автор лишь перенес их в художественную прозу внутри официального российского книгоиздания, с печатью АСТ и патриотической серийной обложкой.

«В конце двадцать третьего года Стас подорвал себя гранатой. Ему тогда уже исполнилось двадцать. Он не выдержал этого всего. Война сожрала его молодость и душу. У войны получилось сломать человека. Довести до отчаяния. Он не был слабым. Он просто устал гнить в окопе с мышами и быть лишь целью для вражеской артиллерии и дронов. Он хотел быть человеком. И так получилось, что он выбрал смерть».
Неудивительно, что роман смог удивить даже относительно либеральных блогеров и мейнстримных критиков. „
Возникает закономерный вопрос: как это вообще пропустили и нет ли чего-то, что критика в этом романе не разглядела?
Формула верности
Ответ содержится в финале. Пройдя фронт, потеряв товарищей, отлежав под «Градами», пережив пытки от собственного государства и узнав, что юридически его вообще не существует (контракт недействителен, в списках части он не значится, зарплату ему не платили, как объясняет старший товарищ, его просто выбросили в лес умирать и не рассчитывали оформлять), — герой добровольно подписывает новый контракт. Войну он сравнивает с 1942 годом: надеяться сейчас на увольнение — всё равно что красноармейцу бросить винтовку со словами «у меня дембель». Обложка книги Кирилла Минина «Доброволец».

«И вопрос в том, выйду ли я из этого облака взрывов, дыма и пороха? А если и выйду, то что мне моя страна опять скажет? Обнимет, поцелует в щеку или же снова скрутит меня и потащит в подвал? Но я уже не ждал от нее благодарности. Уж слишком она жестокая тетка. Лишь бы только не пришибла случайно».
В Петербурге, в отпуске, любящая девушка подводит его к дверям израильского консульства. Достаточно войти — и можно спастись, вдвоем, навсегда. Он не входит. Он возвращается за ленточку, и книга заканчивается признанием: письмо получилось любовным, но адресовано оно не женщине, а Родине. Той самой, которая пытала его электрошоком в новогоднюю ночь.
Получается конструкция «солдат проживает ужасы войны, но всё равно выбирает долг, потому что это правильно». Эта формула не нова — у нее богатая родословная. Так писали ветераны вермахта в шестидесятые: автобиографический роман «Последний солдат» Ги Сайера, библия мифа о «чистом вермахте», построен ровно на этом: весь ужас Восточного фронта Второй мировой показан без прикрас, и именно поэтому финальная верность боевому братству читается как выстраданная правда войны. Таков и экранизированный роман Вилли Хайнриха «Терпеливая плоть» о сержанте Рольфе Штайнере, который переживает злоключения на Восточном фронте, но остается верен долгу, несмотря на наплевательство командования и приближающееся поражение. Так же работал американский милитаристский бестселлер вьетнамской эпохи: «Зеленые береты» Робина Мура признавали грязь войны, чтобы тем убедительнее воспеть тех, кто в этой грязи «остался мужчиной». „
Формула одна: чем честнее ад, тем мощнее звучит «и всё равно Родину надо любить и страдать за нее». Читатель, которому лобовая агитка кажется пошлостью, получает ту же прививку через свидетельство.
Минин усвоил формулу безупречно. Все ужасы в его книге — результат бюрократического бардака либо эксцесса отдельных нечестивых служак: пытает не армия, а конкретные военные полицейские; в лесу солдат бросает не система, а бухгалтерская неразбериха; товарища, забитого насмерть охранниками клуба и полицией уже дома, в мирном Петербурге, губит частная жестокость. Сама же война остается незапятнанной — она «экзистенциальная», она кузница, в которой из петербургского мальчика в пальто выковывается русский человек. Есть в романе и обязательный для жанра праведник — боец с позывным «Святой», читающий Евангелие в окопе и пошедший воевать «по совести»: фигура, кочующая по донбасской прозе с 2014 года и отсылающая к снайперу-святоше из фильма «Спасти рядового Райана». Обложка книги Ги Сайера «Последний солдат».
Что они не принесли с собой
Проблема в том, что эксцесс — это всегда исключение из правила. А правила Минин озвучить не может, потому что тогда придется признать: все эти ужасы не нужны ни народам России и Украины, ни тем, кто в этой войне участвует. Но такой вывод бы обессмыслил главную идею книги, поэтому и кажется, что автор сказал красивую речь, но позабыл сказать главное. В романе нет ни одного эпизода, где армия работает как надо, где солдата оформляют, кормят, обучают, лечат и отпускают по истечении контракта. Каждый, кто пытается уволиться законно, попадает в яму или под электрошок; каждый, кто верит обещаниям, обманут. Двадцатилетний Стас, подорвавший себя гранатой, потому что не выдержал перспективы еще десяти лет окопов, для автора жертва трагической случайности. Но если на четырехстах страницах нет ничего, кроме таких случайностей, это уже не случайности. Это и есть армия. Минин описал систему целиком, но назвал ее сбоем системы.
Самое неприятное — эта конструкция работает. «Доброволец» написан так, что двадцатилетний читатель, ровесник героя, вынесет из него не ужас, а инструкцию. Да, бардак; да, могут обмануть с деньгами и бумагами — но это значит лишь, что надо быть внимательнее с контрактом, чем этот наивный студент. Зато люди там настоящие: «Тойота», по-отечески учащий копать окоп; «Местный», таскающий воду на весь взвод; общая кружка чая, идущая по кругу под деревом; «Старшина», превративший свой дом в приют для измотанных бойцов. Есть в книге и честные командиры, и даже порядочный военный полицейский. Выходит, герою просто не повезло попасть в подвал не к тем людям — а долг Родине отдавать не стыдно, и уж точно это достойнее, чем «крысить» в тылу, который Минин описывает с нескрываемым презрением. Книга сама подсказывает этот вывод устами праведника «Святого»: «Пройдут годы, и спросят — где ты был в это время? Дома?» Военкоматы не сочинили бы вербовочный текст лучше.
Сама риторика «война очищает» и делит людей на «воинов» и тех, кто «выбрал комфорт», не монополия Z-литературы — в повести Коли Степаняна «Где» о второй карабахской войне, изданной либеральным Individuum, она звучит еще откровеннее. Но Степанян, потерявший ноги в ходе боевых действий, пишет о войне законченной и признается, что рад, что больше туда не попадет. Его книга никого не вербует. А романтика Минина издана посреди войны, идущей прямо сейчас, — большим тиражом, с премией «Лицей» в кармане и нескрываемой надеждой серии «Русская Реконкиста» на пополнение. Обложка книги Коли Степаняна «Где».
Но честность Минина оборачивается против него. Описав армию исчерпывающе точно, он предлагает читателю любить ее вопреки описанному, то есть совершает на бумаге тот же жест, что его герой у дверей консульства. Это можно сравнить с несуществующим «стокгольмским синдромом», но есть и более подходящая литературная аналогия: перед нами житие. Святой должен пройти все искушения, включая искушение спасением, чтобы его верность имела цену. Минин написал житие добровольца — и прилепинская редакция точно знала, что покупает.
В романе есть сцена, которая хорошо характеризует всю книгу. После худшего дня своей жизни — 11 ноября 2022 года, когда от взвода героя почти никого не осталось, — контуженный рассказчик лежит на чердаке и слушает радио: погода, штрафы для автомобилистов, кинопремьеры, в стране всё хорошо. Минин писал эту сцену как упрек стране, которая не желает замечать, что «ее мальчики» гибнут. Но его собственная книга устроена точно так же, как это радио. Она добросовестно перечисляет убитых, запытанных и сломанных — а в финале сообщает, что никаких выводов из этого не следует: надо просто вернуться в окоп и любить Родину дальше. Ничего особенного не произошло. ...