Музей несбывшихся надежд

В 2010 году, когда президентом работал Дмитрий Медведев, а главными словами были «модернизация» и «инновации», власти задумали масштабный проект, который мог бы стать символом новой России. Они решили создать уникальный в мировом масштабе музей науки и реконструировать для этого Политехнический музей, расположенный в историческом здании за углом от Кремля. Спустя 16 лет музей так и не открыли. За эти годы над новой экспозицией успели поработать сотни ученых, художников и кураторов; на посту директора музея сменилось четыре человека; бюджет только на реконструкцию здания вырос до 18 млрд рублей. «Новая газета Европа» поговорила с людьми, которые занимались разработкой нового музея, и рассказывает печальную, но поучительную историю перезапуска Политеха: о том, как Анатолий Чубайс занялся музейным делом, японский архитектор хотел перекопать центр Москвы, как во главе музея дочь генерала ФСБ сменила дочь совладельца ЮКОСа, как арт-директор «Первого канала» пытался придумать новый способ говорить о научной мысли — и как все эти приключения в итоге закончились тем, что в Политехнический музей пришла команда Михаила Ковальчука.
Дисклеймер: Редактор этого материала Александр Горбачев в конце 2010-х некоторое время принимал участие в работе над экспозицией Политехнического музея.
«Выстроить то, чего нигде в мире нет»
В 2016 году в Политехнический музей, что на Новой площади на московском Китай-городе, пришла высокая делегация. Здание, которое к тому времени уже несколько лет находилось на реконструкции, осматривали мэр Москвы Сергей Собянин, вице-премьер Игорь Шувалов и министр культуры Владимир Мединский. Они обошли стройку, которая через два года должна была закончиться, и произнесли много громких слов. Собянин, в частности, сообщил, что реставрация Политеха — «один из ключевых проектов преобразования центра Москвы». «Открытие обновленного музея — ключевая государственная задача в сфере культуры, — добавил Шувалов. — Мы надеемся, что Политехнический займет совершенно новую нишу в международном музейном движении». 
О грандиозной задумке обновить Политех, один из старейших музеев в России, за шесть лет до того, в середине своего президентского срока, объявил Дмитрий Медведев. Устаревшее учреждение, застрявшее в советской эпохе, решили превратить в современный музей науки — на одном уровне с теми, что существуют в крупных европейских столицах. Новая институция была призвана символизировать новую Россию: современную, устремленную в будущее, вписанную в мировую науку. В здании на Новой площади, на полпути между администрацией президента и штаб-квартирой ФСБ, хотели создать не просто музей —
целый просветительский центр, где лучшие ученые России проводили бы занятия с детьми, а деятели науки со всего мира приезжали бы читать лекции.
В тот момент, когда было объявлено об этих грандиозных планах, музей из-за нехватки денег находился на грани закрытия. Он вообще производил странное впечатление, писали журналисты: «Созданный во времена, когда техника казалась чудом, он стал костенеть в 1980-е, а к концу 2000-х стал местом паломничества тридцатилетних, ностальгирующих по советским стилю и технике». Музей жил в советской традиции: там «чуть ли не в натуральную величину демонстрировались достижения народного хозяйства». Имелась и выставка подарков Сталину. 
Среди экспонатов было много уникального: первый в мире радиоприемник, советский лунный скафандр, электромобиль начала ХХ века. Но выставляли всё это в окружении информационных стендов, напечатанных в 1960-е годы. Музей пользовался репутацией места, куда нужно приводить детей, чтобы они посмотрели, «как всё работает», но экспонаты, задуманные как интерактивные, постоянно ломались. Коллекцию не пополняли на протяжении тридцати лет. Хорошего хранилища у музея не было. В подвалах здания текла вода и бегали крысы. Зал космической техники в Политехническом музее, 22 июня 1966 года. Фото: Спутник / Profimedia
Задачу модернизировать Политехнический взял на себя Анатолий Чубайс, который с началом президентства Медведева возглавил недавно созданную корпорацию «Роснано»: по задумке властей новый музей должен был стать частью «инновационной экономики России». 
«Роснано» учредила специальный фонд развития музея. Директора Гургена Григоряна, руководившего Политехом еще со времен перестройки, уволили, на его место пришел бывший министр науки Борис Салтыков, который работал в правительстве в 1990-х вместе с Чубайсом. Сотрудники музея взбунтовались: они были уверены, что «Роснано» отнимет историческое здание и использует его под бизнес. Скептики писали в соцсетях, что Чубайс «уничтожает техническое просвещение», и называли проект пиар-акцией «Роснано». Сам Анатолий Чубайс на вопрос о том, не для того ли он занялся модернизацией Политеха, чтобы «в конце концов люди вспоминали [о нем] добрым словом», отвечал: «Да это, мне кажется, недостижимая цель, и я в эту сторону не очень готов продвигаться. Хочется, чтобы в стране был нормальный современный Политехнический музей».
Бывший глава администрации президента был не единственным влиятельным человеком, которого привлекли к этому грандиозному проекту. В музее создали попечительский совет — туда вошли миллиардеры Алишер Усманов и Виктор Вексельберг, Сергей Кириенко (тогда он руководил «Росатомом»), гендиректор Яндекса Аркадий Волож. Возглавил эту «пеструю компанию богатейших людей России» первый зампред правительства Игорь Шувалов. 
Новое руководство пришло к выводу: специалистов, которые могли бы взять на себя такой масштабный проект, чтобы музей не уступал современным европейским, в России просто не существует. Поэтому объявили два международных конкурса. Первый — на создание концепции музея. Это было революционным событием: прежде подобных тендеров не объявляли. 
Выиграла всемирно известная компания Event Communications, работавшая над экспозицией знаменитых музеев в Великобритании, — например, Британского музея в Лондоне и Музея транспорта Риверсайд в Глазго. Их идея легла в основу техзадания на архитектурный конкурс, который объявили следом, — тоже международный. Журналисты восхищались таким подходом: значит, уже на самом первом этапе заказчик знает, что хочет получить, а это повышает шансы на успех. 
Архитектурный конкурс в 2010 году выиграл японский архитектор Джунья Ишигами, обладатель Золотого льва Венецианской архитектурной биеннале. Он предложил вырыть вокруг музея четырехметровую яму, обнажив фундамент здания, и устроить в ней сад: аллегорически показать, что технология — это не победа над природой, а ее продолжение. 
Это предложение показалось эксперту жюри, архитектурному критику Григорию Ревзину, нереалистичным. Он писал, что занятые управлением страной члены попечительского совета выбрали самый эффектный проект, руководствуясь желанием «выстроить то, чего нигде в мире нет», и всех поразить. И предсказывал, что красивая идея японского архитектора разобьется о российскую реальность, а сроки строительства затянутся.Генеральный директор Политехнического музея Юлия Шахновская у экспозиции на ВДНХ, 11 июня 2014 года. Фото: Евгений Гурко / Коммерсантъ / Sipa USA / Vida Press
Пока здание музея готовили к реконструкции, набрали команду кураторов, музейщиков, которые должны были вдохнуть в Политех новую жизнь. Занималась этим уже новый директор — Юлия Шахновская, дочь Василия Шахновского, бывшего акционера ЮКОСа и сенатора.
Когда Шахновскую назначили директором Политеха, ей было 33 года. Ее отец, попавший во времена «дела ЮКОСа» под уголовное преследование, к тому моменту уже много лет вместе со своими младшими детьми жил в Швейцарии; как писал Forbes, миллиарды долларов дивидендов, которые ЮКОС выплачивал своим акционерам до 2003 года, позволяли ему не думать о деньгах. Юлия Шахновская же выбрала остаться в России: она работала в РАО ЕЭС с Анатолием Чубайсом, управляла культурными проектами миллиардера Александра Мамута, создавала музей «Гараж» по приглашению миллиардера Романа Абрамовича; за три года до назначения в Политех ее позвали управлять Фондом развития музея. «Свою роль в жизни я вижу в миссионерстве, у меня много задора и энергии запускать какие-то процессы, сдвигать всё с мертвой точки», — говорила она в интервью Forbes.
Под руководством Шахновской команда Политеха меняла культурную жизнь Москвы: стала проводить, например, грандиозный фестиваль науки на ВДНХ. Американский физик ставил там оперу об устройстве Вселенной, нидерландский художник показывал свои кинетические скульптуры в виде огромных членистоногих, которые сами ходили по песку за счет пневматики и ветра. 
В самом музее открыли лекторий. На дворе стояли ранние 2010-е, время массовых протестов по всей России. Толпы протестующих маршировали по центру Москвы прямо под окнами Политехнического. В лектории с критикой Владимира Путина выступал Сергей Шнуров. Журналист Евгений Киселев рассказывал об украинском Майдане. Читал лекцию автор исследований о гомосексуальности. 
— Когда мы пришли туда, там были какие-то садоводы с лекциями, православный лекторий, много какой-то эзотерики. 
А нам нужно было сделать цельный интеллектуальный продукт, который подходил бы музею. Пустить туда поэтов, как раньше, пустить туда ученых,
 — вспоминает один из бывших сотрудников Политеха, который в 2010-х занимал в музее руководящую должность.
Более того, в здании музея открыли Политеатр, совместный проект с театром «Практика» продюсера Эдуарда Боякова, который тогда воспринимался как прогрессивный деятель культуры, критично настроенный по отношению к властям. В 2012 году, обсуждая Политеатр с журналистом Александром Архангельским, Бояков говорил: российская новая драма в каком-то смысле подготовила Болотную, стала истоком «новой гражданственности», а Политеатр будет в том числе воспитывать лидеров протеста, подсказывать Болотной, куда идти дальше. (Через несколько лет Бояков полностью поменял свою политическую позицию.) Здание Политехнического музея, 20 сентября 2012 года. Фото: Александр Вайнштейн / Коммерсантъ / Sipa USA / Vida Press
Идеи сделать Политех частью общественно-политической дискуссии никогда не было, говорит один из бывших руководителей музея. Но не существовало и цензуры — решение о том, предоставлять ли кому-то площадку, принимали исходя из того, насколько лектор будет соответствовать концепции музея. 
— Это не значит, что какому-нибудь Алексею Навальному дали бы там выступить. Но да, там вполне себе выступали люди, которые сейчас считаются абсолютно рьяными оппозиционерами.
На базе лектория открыли лаборатории, где детей знакомили с наукой ведущие российские ученые. Одна из этих лабораторий — математическая — спустя пару лет попала в заголовки независимых медиа благодаря полушуточному открытию, которое совершили работавшие в ней ученые. Тогда только-только вышло расследование Алексея Навального о недвижимости сыновей на тот момент генпрокурора России Юрия Чайки. После публикации власти зашифровали их имена в базе Росреестра, заменив их набором букв и цифр, а ученые лаборатории математики Политеха расшифровали алгоритм, по которому была сделана эта замена. Один из митингов на Лубянской площади у Соловецкого камня на фоне Политехнического музея, 12 декабря 2010 года. Фото: Владимир Лукьянов / Коммерсантъ / Sipa USA / Vida Press
Этот инфоповод тогда создали, чтобы привлечь внимание к лабораториям, — и в те годы государственный музей вполне мог позволить себе так выступать.
— Когда [модернизация Политеха] начиналась, во время президентства Медведева и после него, еще до всякого Крыма, — это была другая Россия, — объясняет один из бывших руководителей музея. — Конечно, можно было шутить сколько угодно. Мы помогали акции «Возвращение имен» у Соловецкого камня [ежегодной акции памяти жертв репрессий, которую проводила организация «Мемориал», сейчас признанная террористической]. Организаторам нужно было электричество тащить из музея, нужно было, чтобы люди ходили в туалеты. 
С годами, впрочем, «чувствительных» тем становилось больше, продолжает один из бывших руководителей Политеха: сказывалось и географическое положение музея. 
В 2012 году, перед президентскими выборами, Политех в последний момент отказал в аренде аудитории ассоциации наблюдателей «Голос» — они планировали провести там съезд. Вскоре после этого в той же аудитории состоялся съезд доверенных лиц Владимира Путина, который баллотировался тогда на третий срок. 
— Он деньги заплатил из своего предвыборного фонда, я держал в руках договор, — вспоминает один из бывших руководителей музея. — Считалось, что в этом отказать [Путину] невозможно. Встреча премьер-министра РФ, кандидата в президента России Владимира Путина со своими доверенными лицами, в Политехническом музее, 7 февраля 2012 года. Фото: Дмитрий Азаров / Коммерсантъ / Sipa USA / Vida Press
Параллельно продолжалась работа над концепцией музея: сотрудники Политеха ездили в Лондон обсуждать идеи с Event Communications, вели переговоры. Британцы приезжали в Москву — изучали коллекцию Политеха, смотрели на экспонаты. «Всё это стоило диких денег», — вспоминает один из сотрудников. Наконец, Event Communications подготовили проект — четырехсотстраничный документ, где были подробно описаны залы, экспонаты, потоки посетителей. 
Директор Юлия Шахновская изучила эту концепцию и решила, что она скучная, рассказывает бывший сотрудник музея: 
— Хотелось какого-то фанки-музея, а получился какой-то очень традиционный. И по этой причине — потому что она скучная — концепция, над которой много людей работали в течение нескольких лет, была если не выброшена в корзину, то просто поставлена пылиться на полку.
Тогда Шахновская, которая еще пару лет назад признавала, что российские музейщики отстают от европейских, решила делать собственную концепцию, своими силами, уже безо всякого конкурса. 
«Мы стали собирать ё-мобиль» 
Руководить командой, которая была призвана составить новую концепцию с нуля, позвали двух человек. За научную часть отвечал Алексей Семихатов — знаменитый ученый-физик, один из самых известных популяризаторов науки в России, автор книг о космосе и развитии Вселенной. За художественную — Дмитрий Ликин, сооснователь архитектурного бюро Wowhaus, известного масштабными московскими проектами начала собянинской эпохи: реконструкцией Парка Горького, двора института «Стрелка». К тому моменту Дмитрий Ликин больше десяти лет работал главным художником «Первого канала»; созданием музейных экспозиций он никогда в жизни не занимался. 
Соображения руководства музея один из бывших сотрудников, который курировал работу над концепцией нескольких разделов экспозиции, пересказывает так: «Концепция, разработанная британской компанией, — может быть, звучит круто. Но вообще-то, круче, если мы тут в России сами собрались и сделали себе концепцию». 
— Мы сейчас будем делать всё самое лучшее, с самыми гениальными людьми. Но сами, — вспоминает настрой одна из кураторок, которая работала в Политехе над проектом экспозиции.Алексей Семихатов, 4 февраля 2015 года. Фото: Ирина Бужор / Коммерсантъ / Sipa USA / Vida Press
К процессу действительно привлекли научную элиту. «Семихатов привел к нам лучшие мозги России, сливки», — говорит бывший сотрудник Политеха. В музей приходили химики, физики, нейробиологи, а сотрудники интервьюировали их, чтобы придумать, как изложить научные идеи доступным языком.
— Гигантские бюджеты, колоссальные возможности, и абсолютно фантастическая свобода действий, и желание сделать что-то очень крутое, и очень классная команда, молодая, открытая для новых идей, — описывает бывшая кураторка свои впечатления от происходящего.
Проект Event Communications, считает бывший участник команды разработки экспозиции, действительно был «скучным», даже по тем временам: «Они попытались продать классический музей науки и техники, который есть в каждой второй европейской столице». В сердце новой концепции была другая идея: команде хотелось сделать не выставку технических достижений и не «экспериментариум», где можно дернуть за ручку и создать молнию. Хотелось доступно изложить саму научную мысль.
— У нас была крутая идея, которая выделяла нас из всех остальных музеев науки. Мы решили, что мы сделаем нечто противоположное тому, чем был Политех раньше. Он был музеем науки и техники — а мы будем делать музей фундаментальных научных идей. То есть мы не показываем эскалатор или двигатель внутреннего сгорания в разрезе. Мы объясняем научную идею: как работает молекулярная динамика в клетке, как работает иммунный ответ в организме человека, как устроена физика черной дыры, — объясняет собеседник «Новой-Европа».
— Никто никогда такого в России не делал. Достоверно рассказать научную мысль — это очень, очень трудная задача, — добавляет бывшая сотрудница музея. 
Чтобы решить эту задачу, пришлось изобретать новые виды экспозиционного нарратива. Экспозицию поделили на несколько разделов: «Вселенная», «Человек», «Материалы», «Материя», «Мозг», «Информация», «Энергия». Собрали огромную команду. 
— Над каждым разделом работали несколько кураторов. С ними — команда ученых, каждый отвечал за свою дисциплину. А под ними — еще ученые, каждый из которых изучает конкретную маленькую фитюшечку, — объясняет устройство команды разработки экспозиции бывшая сотрудница. 
Каждый экспонат рассматривали как паззл, который собирали ученый, научный куратор, художественный куратор и научный коммуникатор, переводивший с научного языка на человеческий. Были даже тестировщики, которые проверяли, насколько экспонат понятен обычному человеку, «простому школьнику из дальнего региона России». Плюс ко всему в Политехе работала еще и редакция: там писали тексты для экспозиции и пытались нащупать тон, голос, которым музей будет разговаривать, выполняя свою миссию популяризации науки.
Существовала в этом масштабном проекте и проблема: команда, которая работала над экспозицией, по признанию самих ее участников, была «дилетантской с головы до пят». 
— Никто из нас никогда ничего подобного не делал. Все были с опытом: и менеджерским, и выставочным, и каким угодно. Но именно такой музей никто никогда не создавал, — рассказывает бывшая сотрудница Политеха. 
Возможности набить руку по ходу дела в таком огромном проекте не было, говорит один из бывших руководителей: «Проектирование музея — это разовый проект. Ты не можешь научиться на своих ошибках и начать заново». «Просто построить временную выставку и построить музей на десять лет, чтобы он оставался актуальным, — две разные задачи», — добавляет бывшая сотрудница Политеха.Экскурсия в фондохранилище Политехнического музея, 21 апреля 2022 года. Фото: Александр Авилов / АГН «Москва»
Руководство ориентировалось на лучшие мировые музеи, в частности на Musée des Confluences в Лионе (его экспозиция объединяет разные области знания, и естественнонаучные, и гуманитарные, и рассказывает через их призму об истории мира и человечества). Но практики управления оставались российскими. Архитектор Дмитрий Ликин, который стоял во главе команды, не был ее полноценным руководителем — скорее, по словам одной из бывших кураторок, «визионером, гением и художником»: «Мы все должны были благодарить бога, что он с нами». 
Работал он парт-тайм, но где заканчивается его ответственность, никто не понимал. А команде очень требовалось руководство. У ученых, художников, специалистов-коммуникаторов, которые делали научное знание понятным, было разное представление о том, как должен выглядеть музей. 
— Всё, что связано с метафорой, ученые воспринимают тяжело: они не могут пренебрегать точностью. А для человека простого нужно найти доступные образы. Всё это приводило к тому, что между учеными, ресерчерами и художниками были восьмичасовые дискуссии, — вспоминает бывшая кураторка. Сотрудники чувствовали, что сроки открытия музея будут сорваны, говорит она: — Были довольно апокалиптические настроения. Дисфункциональность процесса была очевидна. Когда встречи идут по десять часов, понятно, что система разболтана. — И это всё было безумным изобретением велосипеда, — продолжает собеседница «Новой-Европа». — Наверное, можно было обратиться к другому европейскому музею, который сказал бы: «Вам нужна команда фасилитаторов». Или: «Вам нужны художники, которые будут работать фулл-тайм». Я уверена, что есть какая-то экспертиза, которую можно было у кого-то попросить, и построить процесс нормально. Но мы стали собирать ё-мобиль.
Еще одной проблемой оказалась то, что экспозицию придумывали в отрыве от планов о том, как экспонаты будут производить: 
— Дмитрий Ликин рисовал на бумаге летающие голограммы, но всё это было в полном отрыве от реальности, 
— вспоминает бывшая кураторка. 
Технические специалисты в процессе на первоначальном этапе не участвовали. Так что, когда настал момент показывать концепцию подрядчикам, которым предстоит производить экспонаты, восьмичасовые совещания повторились по второму кругу. 
— У Ликина были огромные толстые альбомы, где он от руки рисовал, что-то писал, — вспоминает руководитель одной из компаний, занимающихся экспозиционным дизайном, к которым Политех обращался, чтобы разработать техзадание на производство экспонатов. — Чтобы эти альбомы пройти, нужно было несколько месяцев, так сказать, воркшопов. Мы открывали страницу номер 237. И Дима всё это заново руками перед нами рисовал, как он это видел. Сидели восемь человек от Политеха, восемь человек от нас. И мы пытались вникнуть в это. Это не назовешь четкой задачей, когда пытаешься погрузиться в голову другого человека, в его концепцию. Здание Политехнического музея во время реконструкции, 20 августа 2018 года. Фото: Алексей Зотов / Коммерсантъ / Sipa USA / Vida Press
«От этого веет советским стилем управления»
Деньги государство выделило только на реконструкцию здания: сначала 9,8 млрд рублей. На внутреннее наполнение музея Юлии Шахновской нужно было искать финансирование самой (на начальном этапе модернизации музея собственные средства вкладывала «Роснано»: в 2009–2010 годах корпорация инвестировала 45 млн рублей). Она привлекла к этому процессу своих старых знакомых: бывшего руководителя администрации президента Александра Волошина и на тот момент зампреда правительства Аркадия Дворковича. Они вместе встречались с бизнесменами и уговаривали вложиться в музей.
Частные деньги, однако, не избавили музей от проклятия постсоветского стиля менеджмента, на который обречены все государственные проекты в России, говорит один из подрядчиков. В бизнес-проектах обычно понятна цель: будут продаваться билеты — хорошо, нет — плохо. Но деньги, которые вложили в Политех, были не инвестициями, а спонсорской помощью от близких к государству людей. Задача в таком проекте становится расплывчатой, продолжает собеседник «Новой-Европа»:
— «Нужно, чтобы у нас был лучший музей науки». Но «лучший» — оно для всех разное. Кому это нужно, зачем это нужно? Кто аудитория? Нужно ли это аудитории? Почему-то все уверены, что хорошо, чтобы у нас был музей науки. А что в этом хорошего? Почему не превратить это здание в кондоминиум? Какие задачи поставлены перед музеем как перед институцией? У нас это всё определяется словами типа: «Потому что наука — это важно».
По словам бывшего подрядчика, в таких условиях музей становится похож на корабельную пушку, которая, как в романе Виктора Гюго «Девяносто третий год», сорвалась с креплений и стала метаться по палубе, круша всё на своем пути: — Есть финансирование, есть проект, есть задача его сделать, но единого стратегического видения нет.
Человеком, который задает музею единый вектор, могла бы стать его директор, но этому опять же мешала близость проекта к государству. В процессе принимало участие много игроков, говорит бывший подрядчик. Не только Министерство культуры, которому подотчетен музей, но и «РОСИЗО», государственная организация, которая координирует выставочную деятельность музеев, строительная госкомпания «Дом.рф» и множество других. 
— Александр Волошин много внимания этому уделял, у него были какие-то свои мнения, — рассказывает источник «Новой-Европа». — Неважно, плохие или хорошие, — но всё это не было скоординировано. Этот считает так, а этот считает так, а этого вообще непонятно, почему мы должны слушать, но он считает себя очень важным человеком и почему-то здесь присутствует, какие-то закулисные ветры его занесли. Здание Политехнического музея во время реконструкции, 13 февраля 2019 года. Фото: Игорь Иванко / АГН «Москва»
Заседания, посвященные судьбе музея, он описывает как «государственные круглые столы»: 
— Все сели, каждый что-то важное сказал, написали резолюцию. От этого веет советским стилем управления, где нет четкости, все смыслы размазаны. 
Со своими идеями о том, как проектировать экспозицию, приходили даже строители — бизнесмены из компаний, занятых на реконструкции здания. 
При этом, сколько у музея есть денег на то, чтобы спроектировать и произвести экспонаты, подрядчикам не говорили. Придумывать проект экспозиции приходилось, не представляя себе, в какую сумму нужно уложиться. Средства на зарплаты самим проектировщикам, у музея тоже постоянно заканчивались, вспоминает руководитель одной из компаний-подрядчиков: ему приходилось самому ходить между директором музея и предпринимателями-строителями, через которых шла часть финансирования, и договариваться, кто в этом месяце будет ему платить. 
Концепцию экспозиции постоянно переделывали, говорит бывший участник ее разработки: уточняли, закапывались вглубь — потому что момента, когда эту концепцию можно было бы начать воплощать в жизнь, всё никак не случалось.
— Году примерно в 2018-м мы начали общаться с подрядчиками, казалось, что оно действительно случится: нас отправляли в командировки, мы смотрели кучу европейских научных музеев, мы разговаривали с их директорами, были в мастерских science art художников, в том числе Томаса Сарацено (художник аргентинского происхождения, известный, в частности, своими коллаборативными проектами с научными институциями. — Прим. ред.) в Берлине, было много общения с будущими подрядчиками, международными музейными компаниями, рассказывали им нашу концепцию и как мы хотим делать музей, и они делали нам предложение о том, как они могли бы это построить, — вспоминает собеседник «Новой-Европа». — Процесс реально двигался к тому, чтобы наша концепция начинала превращаться в техническую документацию, которую потом можно было бы уже производить. Но потом в очередной раз всё застопорилось. Откуда выделялись деньги и почему оно в итоге остановилось, не знаю.
В тусовке музейных подрядчиков, говорит он, у многих есть история о том, как к ним приходили из Политеха и предлагали поработать над какой-то частью экспозиции, а потом пропадали из-за очередных задержек, — и поэтому в профессиональной среде шутят, что «Политех — это какая-то фейк-история».Политехнический музей во время реконструкции, 13 февраля 2019 года. Фото: Игорь Иванко / АГН «Москва»
«Было указание, что всё должно быть сделано из отечественной стали»
Во второй половине 2010-х годов в Политехе постоянно шли разговоры о том, «кто будет разрезать ленточку» во время церемонии открытия музея, вспоминает один из подрядчиков, который работал над экспозицией. 
— Они делили места, кто будет стоять справа от Путина, кто будет слева от Путина. 
Сколько человек должны разрезать ленточку, где будет [министр культуры] Мединский. Каждый раз думали: «Мы будем открываться через год, мы будем открываться через полтора, ну, опять чуть-чуть сроки съехали…»
Изначально, когда Дмитрий Медведев только давал поручение создать музей, реконструкцию здания планировали закончить в 2015 году. Спустя три года открытие сдвинули на 2017 год. Но даже строительные леса со здания сняли только в 2019-м. В 2020 году дату открытия музея перенесли на 2021-й, но наступила пандемия, и он снова не открылся; в 2022 году назначили новую дату — 2025 год. 
Красивый проект японца Ишигами пришлось приспосабливать к российской действительности. Дорабатывать его пригласили российских архитекторов: ту же самую компанию Wowhaus, чей сооснователь Дмитрий Ликин работал над концепцией экспозиции. 
Проблемы возникли, например, с подземным садом, который, по задумке Ишигами, должен был окружать здание музея: выкопать его оказалось сложно в том числе из-за многочисленных «секретных сетей», которые шли от расположенного неподалеку здания ФСБ на Лубянской площади. 
— У вас проект — производная от прекраснодушного Ишигами. А он, напоминаю, в пределе такой: «А давайте сроем холм в центре Москвы и превратим всё в котлован с покатыми склонами, на которых среди цветов на месте бывшей Лубянки будут валяться мальчики и девочки, а посреди будет стоять музей этаким Ноевым ковчегом знания», — объясняет суть трудностей один из бывших руководящих сотрудников Политеха. — И вот вы несете это утверждать владельцам этой самой территории. А владельцы — ФСБ и АП. И они вам в ответ нечто возмущенное и нецензурное. «И вообще, тут трасса номер один проходит, сами-знаете-кто может проехать». Чудо, что реализовано то, что реализовано. Никто, кроме Шахновской с ее упертостью, этого бы не добился.Юлия Шахновская, 10 октября 2013 года. Фото: Василий Шапошников / Коммерсантъ / Sipa USA / Vida Press
Как объясняют собеседники «Новой-Европа», возникла и еще одна проблема: концепция Ишигами о том, как обновленное здание музея будет выглядеть внутри, вступила в противоречие с идеями команды Политеха о том, чем музей будет наполнен. Всё было бы куда проще, если бы перед сотрудниками стояла задача создать традиционный музей: пространство, в котором выставлены предметы. Но из Политеха решили делать музей будущего, которому нет аналогов, так что представить себе заранее, как он будет выглядеть, и согласовать это с концепцией Ишигами было сложно.
Кроме архитекторов, нужны были строители и реставраторы, которые воплотят задумку в жизнь. Подряд на реконструкцию получила компания «Евро Хоум Билдинг», которую в прессе связывали с холдингом «Ташир» миллиардера Самвела Карапетяна (компании этого холдинга на протяжении многих лет получали от московской мэрии миллиарды рублей на проекты по благоустройству столицы). Из федерального бюджета на модернизацию здания выделили 7,6 млрд рублей — это больше, чем потребовала реконструкция сопоставимого по масштабам барселонского музея.
Спустя несколько лет после начала работ вокруг стройки стали возникать скандалы. В 2017 году в музей пришли сотрудники ФСБ: они обнаружили, что субподрядчик, который должен был следить за качеством реконструкции, вымогал полмиллиона рублей со строителей. Вскоре после этого «Евро Хоум Билдинг» перешла под контроль государства: она стала частью госкомпании «ДОМ.РФ». 
Директор музея Юлия Шахновская признавала, что реконструкция идет не так быстро, как хотелось бы. «Мы недавно обсуждали со строителями, что в мире нет больших реставрационных проектов, которые длились бы меньше десяти лет, их просто не существует в природе. И, видимо, 9–10 лет — это как девять месяцев, которые нужны, чтобы выносить ребенка», — говорила она в 2019 году. Именно из-за срыва сроков государство взяло под свой контроль компанию-подрядчика, объясняла она и считала это переменой к лучшему. Смета проекта к тому моменту выросла до 13,4 млрд рублей. «Эта сумма уже не будет расти, — говорила директор музея. И обещала: — Я абсолютно уверенно могу сказать, что к концу 2020 года мы откроемся». (На просьбу «Новой-Европа» об интервью Юлия Шахновская не ответила.)
Но в 2020 году началась пандемия коронавируса. Владелец компании, отвечающей за реконструкцию Политеха, снова сменился: ее продали бизнесмену Артему Кузнецову, совладельцу группы «Гута», которой принадлежал, в частности, московский «Красный Октябрь». Политехнический музей во время реконструкции, 13 февраля 2019 года. Фото: Игорь Иванко / АГН «Москва»
В назначенный срок музей снова не открылся. В 2022 году работы проверила Счетная палата. Аудиторы выяснили, что реконструкция выполнена только наполовину. На стройке было занято вдвое меньше рабочих, чем должно было. Из-за того что стройка затянулась, на часть закупленного для музея оборудования уже истекла гарантия. А смета за эти годы выросла почти втрое — до 18 млрд рублей.
— Я два или три раза был на стройплощадке во время реконструкции.  
И каждый раз, когда я приходил, во дворе тусовались десять рабочих и было непонятно, чем они заняты, 
— вспоминает один из бывших сотрудников музея. — И наша прекрасная директорка, явно талантливый топ-менеджер, вместо управления музеем гоняла подрядчиков, чтобы они что-то делали. А сам музей стоял без нее.
Люди, которые отвечали за реконструкцию, примали много странных решений, говорил в 2023 году Дмитрий Ликин, который к тому моменту уже перестал сотрудничать с музеем. «На моей памяти первый проект перекрытия внутренних дворов Политеха был изготовлен, рассчитан и, не знаю, заказан или нет, немецкому концерну, который должен был произвести всю арматуру, — вспоминал он. — Но в какой-то момент управляющими стройкой было получено однозначное указание сверху, что всё должно быть сделано из отечественной стали, по отечественным технологиям, и всё надо было пересчитывать на отечественные сорта металла».Демонтаж строительных лесов с северного фасада Политехнического музея, 4 августа 2019 года. Фото: Софья Сандурская / АГН «Москва»
Решение заменить всех ключевых подрядчиков на отечественных сильно тормозило работу, говорит один из архитекторов, работавших над проектом. 
— А как их заменить? Прежних подрядчиков уже проконтрактовали. И что-то предоплатили, — объясняет он проблемы, которые замедляли темпы реконструкции. — А не заменить невозможно. Деньги казначейские, там свой регламент трат и контроль. Идете по миру искать деньги у попечителей. А им не то чтобы деньги карманы жгли. И это тоже время. А за это время меняются нормативы — например, нормы пожарной безопасности после знаковых пожаров в торговых центрах. А всё уже закуплено по нормам, которые действовали на момент проектирования.
Из-за постоянных отсрочек музей терял сотрудников.
— В 2017 году все говорили, что музей откроется в 2018-м. Ну, не в 18-м, так в 19-м. А изнутри было понятно, что этого не случится. Что здание не будет готово в срок, темпы не те. И из-за этого расхождения между декларируемым и наблюдаемым я сказал, что просто не могу жить в таком искусственном, лживом. Я и уволился, — рассказывает один из бывших сотрудников. — Этот проект — грустная российская история о том, что «мы сейчас сможем, мы сейчас сможем. Мы лучше всех, мы сами с усами».
«Жирный соус из ковальчуковщины»
В 2011 году, на старте работы над новым Политехом, Григорий Ревзин говорил: «Это очень сильно политический проект. У нас есть несколько проектов, затеянных Медведевым: “Сколково”, реконструкция Пушкинского музея, реконструкция Политехнического музея. Вопрос в том, сохранит ли он в премьерской функции права на эти проекты». 
В декабре 2020 года Анатолий Чубайс ушел с должности главы «Роснано». Через две недели пост директора музея покинула Юлия Шахновская. В своем прощальном письме она написала, что из музея уходить ей «приходится», но не уточнила почему. 
Для значительной части команды увольнение Шахновской, посвятившей Политеху десять лет, стало трагедией. Сотрудники опубликовали на сайте музея открытое письмо, в котором перечисляли, что сумели сделать за эти годы. Один из бывших руководителей команды, работавшей над модернизацией музея, вспоминает, что к тому моменту уже была произведена часть экспонатов, но здание музея по-прежнему не было готово. Люди из старой команды, работавшие с Юлией Шахновской, «поувольнялись пачками», вспоминает бывшая сотрудница.
«По-моему, ее команда была близка к тому, чтобы сделать шедевр мирового масштаба, который был бы ярким бриллиантом в созвездии московских музейных ценностей и поводом для гордости. Я до сих пор скорблю, что это не удалось сделать», — говорил после ухода Шахновской Дмитрий Ликин.
Один из бывших руководителей команды Политеха говорит, что со сменой политического вектора в России Юлия Шахновская стала «неудобна». 
— У ее семьи дома в четырех странах, свой самолет, — рассуждает он. — Ей ничего в материальном плане было не нужно. Она могла иметь всё, что хотела. Но хотела построить музей, сделать страну ярче.Фондохранилище Политехнического музея, 21 апреля 2022 года. Фото: Александр Авилов / АГН «Москва»
Она абсолютно упертый патриот. Только не в военном поле, а в просветительском. И, конечно, нынешний тренд на «как бы чего не вышло» с ней не совпадает нигде. Вот ее и ушли.
Политический тренд в стране действительно менялся. Еще в 2019 году, за год до ухода Шахновской, «Ведомости» писали: «Нельзя не заметить, что нынешнему изоляционистскому настроению российской власти концепция нового музея не слишком соответствует, — он должен быть очень открытым, он делается по западным советам, он должен включаться в международный контекст». 
Сама Шахновская уже после ухода с должности признавала: атмосфера России 2020-х плохо сочетается с таким проектом, как новый Политех. 
«Надо вспомнить, что было 11 лет назад, когда проект перезапуска Политеха начинался, — говорила она. — Это же был период расцвета всего нового. Все были тогда убеждены, что России нужно новое, современное про науку, популяризацию, просвещение. Не надо было в этом никого убеждать, было легко. В тот момент это был как горячий пирожок, в эту область все вкладывались с большим удовольствием. Сейчас, думаю, было бы очень сложно [их на это уговорить]. Во-первых, стало сильно консервативней, во-вторых, денег меньше».
Место Юлии Шахновской во главе музея заняла Елена Проничева, дочь генерала и бывшего замдиректора ФСБ Владимира Проничева. Она перешла в Политех с должности руководителя Еврейского музея в Москве.
С приходом Проничевой изменилось многое: она привела за собой и многих сотрудников. Изменился подход к работе. Раньше члены команды музея могли согласовывать решения напрямую с Шахновской; с Проничевой многие работники вообще ни разу не разговаривали тет-а-тет. 
— У нового руководства было другое представление о том, что важно, а что второстепенно, — говорит одна из сотрудниц, заставших пересменку. — Согласований стало в пять раз больше, хотя куда уж больше. Появились вещи, которые не помогают строить, а ограничивают. 
Сотрудники потеряли чувство причастности к общему делу, вспоминает бывшая работница музея: «Ты мог только на своем маленьком островке делать так, как привык, как считаешь правильным». 
По ее словам, при Елене Проничевой ее коллеги потеряли возможность выбирать подрядчиков, устраивая выставки: и производителей экспонатов, и площадку проведения.
— Всех назначали сверху. Говорили: вы будете работать вот с этим, с этим и с этим. Работники перестали быть акторами, — рассказывает собеседница «Новой-Европа». — Ощущение, что ты не можешь ни на что повлиять. Как будто ты не взрослый человек с огромным опытом, а просто ребенок, которому можно сказать, как ему жить. И это, естественно, вообще не та атмосфера, к которой мы привыкли в музее. Мы сузились до масштаба горошинки.  
С уходом Шахновской начались проблемы с финансированием музея, вспоминает один из сотрудников. Да и вообще, говорит он, «всё пошло совсем наперекосяк»: складывалось впечатление, что музей уже мало кому интересен.
Во время директорства Елены Проничевой открытие музея было назначено на 2021 год. Но этого вновь не произошло, хотя, по словам бывшего сотрудника музея, работа над экспозицией к 2022 году дошла до стадии, когда уже были произведены все экспонаты. Дело оставалось за зданием — и здание по-прежнему не было готово.Генеральный директор Политехнического музея Дмитрий Кожанов, 3 июля 2023 года. Фото: Ирина Бужор / Коммерсантъ / Sipa USA / Vida Press
В 2023 году директор снова сменился. Им стал Дмитрий Кожанов — человек, чья предыдущая карьера связана со спецслужбами и оборонными предприятиями. Его последней работой перед назначением на пост директора Политехнического музея была должность помощника Михаила Ковальчука. 
Михаил Ковальчук, давний друг Владимира Путина и брат Юрия Ковальчука, совладельца банка «Россия», — один из главных архитекторов современной научной политики в стране. Он известен тем, что транслирует псевдонаучные идеи, например, о «новом подвиде служебных людей», который создают в США, и о биологическом оружии, которое производят в психиатрических больницах Украины. Именно Михаил Ковальчук в 2023 году стал президентом Политехнического музея.
За три года работы нового руководства Политехнический музей по-прежнему не смогли открыть. Реконструкция всё еще идет. Правда, если раньше власти гордились, что воплощают архитектурный проект знаменитого японского архитектора, выбранный на международном конкурсе, то теперь об этом не упоминают, зато подчеркивают, что используют в отделке камень, добытый во Владимирской области.
Двое собеседников «Новой-Европа» говорят, что и концепцию музея теперь придумывают заново. 
— Шахновская строила главный центр популяризации современного научного объективистского знания о том, как устроен мир, где наука — принципиально открытое общественное трансграничное знание. Вненациональное. Но сменился тренд. Началась эпоха консервации, национальных интересов, — объясняет один из бывших руководителей команды Политеха.
Та экспозиция, которую придумали в 2010-х, новому руководству музея вряд ли кажется актуальной, говорит он: 
— Некоторое время назад нынешние [сотрудники] всерьез проектировали экспозицию «Наука побеждать». 
Конечно, можно представить себе и такой музей — консервативно-ценностно ориентированный. И он тоже может быть интересным. Но это разворот на 180 градусов.Благоустроенная территория «Музейный парк» рядом с Политехническим музеем, 4 сентября 2019 года. Фото: АГН «Москва»
В 2010-х, когда модернизация началась, команда сознательно уходила от слова «музей» и называла проект просто «Политех». 
— Музей — это музей. Он консервирует и сохраняет. Поэтому даже на уровне бренда хотели убрать запах нафталина, — объясняет один из бывших руководителей команды. — Юлия Шахновская очень хотела сделать лучшее место в мире. И она была абсолютно бескомпромиссна в своих действиях. Оттого и адски неудобна. Но очень последовательна. И она делала мировой центр научного просвещения. Нынешняя команда вернулась к концепции Политехнического музея — со всем старым фондом экспонатов. У нее был бы такой мультисенсорный научно-просветительский центр, этакий science TeamLab (японская арт-группа, создающая высокотехнологичное интерактивное искусство. — Прим. ред.). Теперь вернулись к «коробке с предметами». Если резюмировать в одной аккуратной фразе — центробежный трансграничный тренд сменился на центростремительный.
Другой собеседник «Новой-Европа», который знает о работе над новой концепцией со слов бывших коллег, говорит, что это будет та же экспозиция о фундаментальных областях знаний, «но под жирным соусом из ковальчуковщины». 
— Они хотят оставить наш основной лейтмотив. Но они так и не поняли, почему у нас нигде нет портретов великих русских ученых, почему мы не прославляем русскую науку.
Год назад государственные медиа писали, что музей «может открыться» до конца 2025 года. Этого не произошло. Теперь открыть его планируют в 2026 году. Точная дата не сообщается. ...